Родриго Кортес
Пациентка

Scan by Mobb Deep; OCR by Ustas; Spellcheck by Vladimir http://lib.aldebaran.ru
«Пациентка: Роман / Родриго Кортес»: ЭКСМО; Москва; 2006
ISBN 5‑699‑16697‑1

Аннотация 

Что таится в темных глубинах ее подсознания? Что заставляет эту женщину оставлять спокойную, размеренную жизнь и совершать поступки, граничащие с безумием? Никто не в силах угадать, когда, повинуясь какому‑то властному инстинкту, эта заложница своих неукротимых страстей вновь ввяжется в головокружительную авантюру, в которой так легко перейти грань между жизнью и смертью. А когда на ее пути встречается такой же одержимый, опасная игра становится еще острее. А потом – блаженное опустошение, умиротворенность, полный покой. Но лишь до тех пор, пока из неведомой мрачной бездны не раздастся призывный, неумолимый зов…

Родриго Кортес
Пациентка

***

Салли не везло уже второй месяц. С середины февраля 1968 года он каждый божий день аккуратно перепроверял все свое снаряжение – шило, тщательно отточенную опасную бритву из хорошей немецкой стали, кусок скользкой нейлоновой веревки с крупными узлами на концах, прочный полиэтиленовый пакет – и старательно укладывал все на свои места: шило под сиденье водительского кресла, веревку и пакет в бардачок, а бритву под старый резиновый коврик с пассажирской стороны автомобиля. Его пусть и небогатый, но впечатляющий опыт говорил, что ангел мщения должен быть готовым ко всему.
Эти шлюхи и впрямь порой вытворяли такое, что расскажи кому – не поверят. Уже самая первая его… еще дома, в Миннесоте, – Салли болезненно крякнул, таким ярким было воспоминание, – даже она – пьяная вдрызг, едва до нее дошло, что греха между ними не будет и вот‑вот придется платить по счетам, мгновенно протрезвела, разбила пивную бутылку и совсем коротким – не больше трех дюймов – горлышком порезала Салли и грудь, и руки, да так основательно, что врачам пришлось наложить восемнадцать швов.
– Шлюха вавилонская… – пробормотал Салли и промокнул рукавом взмокший лоб.
Он потом специально ездил на это место, но понять, обо что эта тварь умудрилась разбить крепкую, как деревянная колотушка, бутылку, так и не сумел. Куда ни пойди, всюду земля на веселенькой, густо заросшей цветами поляне была удивительно мягкой, без единого камня или корня.
Вторая, – а это было в Нью‑Джерси, – уже с шилом в спине и полиэтиленовым пакетом на голове, как‑то успела заехать ему ногтем в правый глаз, и с тех самых пор глаз постоянно слезился и болел.
И только с третьей, уже в Канзасе, господь вмешался и явил свою силу. И вот тогда все прошло как надо. Салли настолько заморочил ей голову, что даже когда он вытащил эту дуру из машины и бросил на четвереньки, она все еще думала, что это – продолжение игры.
Нет, потом, конечно, были и слезы, и крики, но наступил миг, и даже этой глупенькой шлюхе стало понятно, с кем она имеет дело… И вот тогда она сделала все, что он только мог вообразить: выла на луну, изображала из себя маленькую, но очень резвую пони и даже лизала ему ботинки – лишь бы пожить еще…
Салли прищурился и затаил дыхание, удерживая вспыхнувшую перед его мысленным взором картинку, но сзади отчаянно прогудел грузовик, и он вздрогнул, резко вывернул руль и прижал автофургон к обочине.
После этой третьей – самой лучшей – везение как отрезало! Салли ничего не понимал, господь словно потерял к нему всякий интерес, и бабы не только отказывались садиться в его машину, они даже не подходили к нему! Стоило Салли ущипнуть какую‑нибудь девку за попку или сказать подходящий случаю комплимент, как она или закатывала истерику, или, еще хуже, окидывала сверху вниз таким уничижающим взглядом, что ему становилось нехорошо.
Салли был терпелив и настойчив. Он долго и упорно молился, а затем переехал в Хьюстон, штат Техас, и устроился на работу на самое лучшее место, какое нашел, – на автозаправку.
Здесь этих чертовых шлюх останавливалось без счета – выбирай любую! Да и хозяин, молчаливый, коричневый от загара грек, против регулярных вечерних отлучек самого безотказного своего работника не возражал. Но масть не шла – этих блудливых девок буквально выворачивало наизнанку после первого же его слова.
Но и тогда Салли не сдался. Он аккуратно записал за механиками и наизусть выучил восемь самых интересных анекдотов – почти на каждый случай. Он выбегал к каждой останавливающейся на заправке машине, успевая и протереть стекло, и подкачать спустившее колесо, и принести из хозяйского магазинчика заказ – вдвое быстрее, чем кто‑либо еще. Он вызывался лично и совершенно бесплатно показывать дорогу заплутавшим. Он выучился надежно прятать свои истинные чувства и выглядеть таким, как надо, – хоть вежливым, хоть развязным… и даже крутым, – они ведь любят крутых. Без толку!
Он опустился до того, что часами мотался по дорогам, забирался аж в Сан‑Атонио и даже еще дальше и все свободное время дежурил возле тамошней кондитерской фабрики, выглядывая тех, кто опоздал на автобус, или задержавшихся на извечной сверхурочной работе колумбиек и пуэрториканок. И все равно, каждый раз, едва очередная девка, отозвавшись на его зазывную шутку, заглядывала вначале в машину, а затем в его глаза, происходило одно и то же: дверка захлопывалась, а проклятая шлюха презрительно разворачивалась к нему своим грешным задом.
Второй месяц! Бог мой! Уже второй месяц подряд господь не посылал ему ни одной чертовой шлюхи…

***

Автофургон заверещал шинами по бетонке и ткнулся колесами в бордюр – так резко, что Нэнси едва успела отскочить.
– Садись, крошка, подвезу!
Нэнси вспыхнула, презрительно фыркнула, но на всякий случай огляделась по сторонам, и, само собой, кроме себя – крашеной блондинки тридцати двух лет, – ни единой «крошки» в пределах видимости не обнаружила.
Дверца фургона заскрежетала и распахнулась.
– Ну? Прыгай!
Голос был ненатурально жизнерадостный и какой‑то натужный. Нэнси секунду помедлила, с независимым видом тряхнула волосами и все‑таки склонилась к приоткрытой дверце. Водитель оказался грузным, рыхлым парнем с беспрерывно бегающими водянистыми глазами и странными шрамами на обеих кистях. По спине у Нэнси пробежал противный холодок.
– Вы – меня?..
Водитель дружелюбно, как для фотографии, оскалился и хитро подмигнул.
– А кого еще здесь можно… подвезти?
В лицо Нэнси бросилась кровь. Бог – свидетель, ей это практически непристойное лихачество в мужчинах никогда не нравилось. Она снова огляделась по сторонам. Белое в сиреневых весенних сумерках шоссе было пустынным.
– Давай, крошка, садись, лучше меня все равно не найдешь! – то ли прогоготал, то ли прокудахтал водитель и два‑три раза призывно газанул.
Нэнси поджала губы, прижала сумочку к животу и все‑таки втиснулась в пыльный салон. До следующего автобуса оставалось еще часа полтора, и торчать на остановке все это время не хотелось.
Парень кинул на нее быстрый оценивающий взгляд, клацнул рукоятью передач и сразу же утопил педаль газа до упора. Машина рванулась вперед, Нэнси вжало в сиденье, а в ее животе возник маленький горячий комок, – она уже чувствовала, насколько гадкие ощущения вызывает эта ковбойская манера езды.
– А я тебя здесь раньше не видел! – перекрывая рев старого двигателя, почти прокричал водитель. – Где работаешь? На кондитерской?
Нэнси, уклоняясь от ответа, мотнула головой и с тревогой прислушалась к себе. Внутри все буквально пульсировало от нехороших предчувствий.
– Я‑то здешних всех знаю! Особенно таких, как ты, – блондиночек! – вновь прокричал водитель и плотоядно усмехнулся. – И с кондитерской, и с табачной! Меня Салли зовут, а тебя?
Нэнси отвернулась и, чтобы не видеть этой мерзкой усмешки, прикусив губу, уставилась в окно. Мимо неслась бескрайняя, покрытая редкими пятнами весенней травы равнина.
– Чего такая злая?! – все с тем же натужным ухарством поинтересовался водитель, на секунду задумался и словно вспомнил, что нужно сказать: – Или муж давно не залазил? Го‑го‑го!
«Кретин!» – стараясь не слушать неприятный кудахчущий смех, подумала Нэнси.
– А ножки‑то у тебя ничего!
Нэнси вздрогнула, оторвалась от созерцания вида за окном и уставилась на свои бледные подрагивающие от напряжения колени. Она изо всех сил старалась не вникать в то, что почти безостановочно говорит водитель, но сама же понимала, что этим от его навязчивого внимания не отделаться. А он все говорил и говорил. Рассказал такой же мерзкий, как он сам, анекдот, затем поведал о том успехе, которым он пользуется, и в конце концов парня окончательно понесло.
– Мне бабы так и говорят, у тебя, Салли, инструмент – дай бог каждому! – как сквозь туман донеслось до нее. – Кто раз попробует, уже другого не захочет!
Нэнси вжалась в сиденье. Горячий комок переместился вверх, в самый центр груди, а сердце колотилось, как маленький отбойный молоточек.
– Ни одна в претензии не осталась!
Нэнси сжала сумочку еще крепче, так, что побелели пальцы, как вдруг машина подпрыгнула и нырнула в кювет, Нэнси прижало к грязной, залапанной дверце, а линия горизонта накренилась и поползла влево и вверх.
– Тебе понравится! – пересиливая грохот мчащегося по бездорожью старого металла, возбужденно хохотнул водитель. – Обещаю!
По спине у Нэнси промчалась мощная ледяная волна, и нервный озноб заполонил ее всю – от взмокшего под линией прически лба до кончиков пальцев на ногах. А потом съехавший с дороги автофургон резко встал, и наступила такая тишина, что Нэнси отчетливо услышала ворчание перегретой воды в старом радиаторе – там, впереди – и биение крови в своих висках.
Парень издал мерзкий чмокающий звук, щелкнул ключом зажигания, и в кабине воцарилась тьма.
– Ну что, позабавимся? – властно положил он руку на ее колено.
Во рту у Нэнси моментально пересохло, а держащие сумочку руки мелко затряслись.
– Иди ко мне… – пододвинулся парень. – Тебе понравится.
Нэнси покрылась испариной, а по всему телу – снизу вверх – промчался горячий пульсирующий вал. Она с усилием глотнула и, уже чувствуя шарящие под юбкой большие влажные ладони, вдруг вспомнила свою давнюю подругу Бетси.
В голове сразу прояснилось. Нэнси сунула руку в сумочку, нащупала металлический футляр губной помады, судорожно выдернула его и сунула парню под ребра.
– Не стоит, Салли… пристрелю.
Парень приостановился и недоуменно хмыкнул.
– Не понял. Ты чего?.. Чего это?
«Неужели поверит?»
Нэнси облизнула пересохшие губы и медленно, почти по слогам произнесла:
– Это «беретта», Салли… И я скажу… что это… была самооборона. Ты все понял?
Кромешная тьма не позволяла ей увидеть его лицо, но запущенные под юбку большие сильные руки мгновенно отдернулись назад.
– Ты чего, совсем, что ли, спятила? – осипшим от испуга голосом спросил парень. – Уж и пошутить нельзя? – Нэнси дождалась, когда он отодвинется, быстро сунула руку в сумочку и развернулась к нему вполоборота – так, чтобы донышко спрятанной внутрь сумочки губной помады смотрело прямо ему в бок.
– Заводи машину, Салли.
Водитель щелкнул ключом зажигания, в кабине вспыхнул неяркий свет, и Нэнси увидела, как по его одутловатым, а теперь еще и белым как снег щекам градом катится пот.
– Вот ненормальная… шуток не понимает…
– Выезжай на дорогу и вперед, – хрипло распорядилась Нэнси.
Парень бросил в сторону сумочки панический взгляд, по‑детски обиженно шмыгнул носом, клацнул рукояткой передач, и машина вздрогнула и поползла обратно к дорожному полотну. А Нэнси прислушалась к себе и отметила, что охватившее все ее существо торнадо эмоций стремительно сворачивается до размеров уходящей из умывальника водяной воронки.
«И что теперь? Сдать в участок? – пронеслось в голове. Она исподтишка глянула на водителя; тот все еще был напуган и вращал баранкой с отчаянием обреченного на казнь. – Нет, пожалуй, не стоит…»
Автофургон с ворчанием выбрался на дорогу и, дребезжа старым разболтанным железом, помчался вперед. Нэнси тихонько вздохнула и украдкой смахнула нежданно‑негаданно выступившую слезу.

***

Впервые она попала в подобную ситуацию как раз вместе с Бетси – еще когда училась в старших классах, в 1953 году. Ей тогда было семнадцать, ее подруге – на полгода больше, но сообразить, что садиться в машину к двум празднующим свое возвращение с далекой корейской войны сержантам не стоит, ни той, ни другой ума не хватило. Они казались такими… надежными.
Ребята и впрямь выглядели старше и серьезнее своих сверстников, а поблескивающие на мундирах одинаковые медали и вовсе ставили их в один ряд с героями Гражданской войны и прочими отцами нации. Но когда вино было выпито, бутерброды съедены, а увезенные к реке девочки, тем не менее, к большему, чем флирт, оказались не готовы, все переменилось – в один миг.
– Сука! – озверел тот, что выбрал себе Бетси, и сердце у Нэнси сжалось. – Шлюха! А ну‑ка иди сюда, дрянь!
Бетси сопротивлялась, и он с размаху ударил ее растопыренной ладонью в лицо, схватил за треснувшую на спине блузку и волоком потащил прочь, к зарослям терна. Нэнси удивленно моргнула, проводила их недоумевающим взглядом и резко развернулась к «своему»:
– Майк! Ты чего сидишь?! Смотри, что он делает!
– Сами разберутся, – недобро усмехнулся Майк, и до Нэнси вдруг дошло, что и ее ждет то же самое.
Кожа на ее голых по весеннему времени руках покрылась мурашками, мелкие светлые волоски поднялись дыбом, и едва она осознала, что абсолютно не понимает, что следует делать, как заросли терновника дрогнули, и оттуда появилась Бетси… и ее «ухажер».
Крепкий, как дерево, коричневый от корейского солнца ветеран двигался к ним… на коленях – шаг за шагом… шаг за шагом. А залитая текущей из разбитого носа кровью Бетси одной рукой держала его за выгоревший чуб, а второй плотно прижимала к веку чайную ложечку – ту самую, которой только что ела десерт.
– Ключи! – срывающимся на плач истерическим голосом потребовала Бетси. – Быстро! Отдай моей подруге ключи!
– Ты чего, сдурела? – привстал Майк. – А ну, отпусти его!
Бетси стиснула зубы и легонько нажала ложкой на веко.
– А‑а‑а! С‑стерва! – заорал заложник. – Отдай ей ключи, идиот! Ты чего, не видишь?!
Майк судорожно полез в карман. Вытащил ключи от машины и швырнул их на расстеленное на траве покрывало.
– Нэнси! Хватай ключи и быстро в машину! – визгливо приказала Бетси и зло пихнула заложника в спину коленом. – А ты только дернись, гад!
– Отпусти‑и, стерва! – застонал тот. Нэнси схватила ключи, метнулась к машине, дважды упала и все‑таки забралась внутрь. Трясущимися руками завела, настежь распахнула вторую дверцу для Бетси и, едва та отпихнула от себя парня и запрыгнула на сиденье, отпустила тормоз.
– Сте‑ервы! – заорал им вслед сержант. – Я вас из‑под земли достану, шлюхи‑и…
Нэнси показалось, что ее сердце колотится где‑то в горле.
Лишь когда они отъехали мили на полторы, она поверила, что все закончилось. Остановила машину возле моста, и вот тогда начался «акт второй». Лихорадочно дрожащая Бетси пошарила в бардачке, отыскала огромную тяжелую отвертку, мстительно вырвала из панели роскошный радиоприемник, а затем начала терзать и крушить все вокруг – от кожаных сидений до лобового стекла.
– Будут знать, с кем связались, недоноски! – сквозь зубы процедила она. – Они меня еще попомнят!
А потом крушить стало нечего, и Бетси выронила отвертку и заплакала, а Нэнси поймала себя на странном, двойственном ощущении – глубокой благодарности этой сумасшедшей девчонке и необъяснимого сожаления, какое бывает, когда тебя вытаскивают из зала посреди сеанса невероятно захватывающего кинофильма.

***

На подъезде к маленькому городку со странным названием Сегин водитель начал помаленьку сбрасывать скорость и – Нэнси видела это – стал понемногу отходить. Толстые волосатые пальцы уже не сжимали руль до побеления костяшек, а на лбу даже появились напряженные, выражающие сосредоточенность морщины. Но главное, он уже два или три раза порывался нарушить молчание… и каждый раз не решался.
«Да, я тогда здорово сожалела… – снова вспомнила свои чувства пятнадцатилетней давности Нэнси и едва удержала мечтательную улыбку. – Все, Нэнси! Хватит! Не заводись! Как бы о чем другом пожалеть не пришлось…»
Она отметила взглядом первые уличные фонари, затем – первую городскую заправку, а когда впереди показались первые дома, подрагивающей от напряжения рукой развернула зеркальце заднего вида к себе и все‑таки достала из сумочки зажатую в пальцах губную помаду.
Боковым зрением Нэнси видела, как он дернулся, когда она стала вытягивать спрятанную в сумочке руку… и это было необыкновенно приятно. Едва коснувшись губ и сделав вид, что на этом ее макияж закончен, Нэнси с удовольствием отметила, что впереди показался полицейский пост, повернулась к водителю и, едва сдерживая чувственную дрожь в голосе, через силу улыбнулась.
– Что, испугался, Салли?
Водитель поджал губы и, сосредоточенно глядя вперед и как бы ничего не слыша, моргнул.
– Не было никакого пистолета, Салли, – набравшись духа и как можно язвительнее улыбнувшись, покачала она головой. – А ты… сразу назад… Разве так можно?
Салли еще раз моргнул, а потом как‑то весь, от шеи до педали газа, напрягся и начал быстро наливаться кровью. Но выдавить слова из себя пока не мог.
– Правильно, Салли, – удовлетворенно кивнула Нэнси. – Я бы на твоем месте тоже помалкивала. Обделался, как мальчишка!
Салли невнятно рыкнул и тут же смолк и густо покрылся бисеринками пота. Он тоже увидел дорожный полицейский пост впереди и мгновенно сообразил, что сейчас не место и не время обижаться. Тем более что полицейский уже властно поднял жезл, приказывая остановиться.
– И твоя судьба, Салли, в моих руках… – деловито, но без тени угрозы в голосе, завершила Нэнси.
– Ты ничего не докажешь, – процедил сквозь зубы водитель, и было видно, как все его существо противится этой невозможной, противоестественной для парня ситуации.
Автофургон встал, Салли заглушил мотор и дрожащими руками полез в нагрудный карман за документами.
– Ваши права, – деловито наклонился патрульный.
– Д‑держите, офицер.
– А кто это с вами?
– П‑попутчица, – дернул кадыком Салли.
Нэнси чувствовала его страх всем своим существом. Он возникал там, внизу, и медленно двигался вверх, опьяняя разум и почти лишая дара речи. Она представила, как бы он перепугался, случись ей заявить свои претензии прямо сейчас; как бы кинулся все отрицать, а потом, возможно, даже стал бы на нее орать или совать деньги… но нет, ей это было не нужно.
– Проезжайте, – вернул права полицейский. – Доброго пути.
– Спасибо, офицер, – вместо Салли улыбнулась Нэнси. – Вы очень любезны.
Водитель скосил на нее затравленный взгляд и, дождавшись, когда полицейский отвернется, потихоньку тронулся вперед. Он был буквально раздавлен страхом.
«Сейчас… – думала Нэнси, мысленно оценивая, на сколько десятков футов они отъехали от поста. – Еще немного, и можно будет начать… еще совсем немного… еще… немного еще… Пора!»
– Да‑а… – словно что‑то вспомнив, развернулась она к мокрому от пота водителю. – Ты же меня не дослушал…
Тот судорожно утерся рукавом. Нэнси собралась в комок.
– На самом деле мне очень жаль, что у нас ничего не получилось.
Шины отчаянно заверещали, и Нэнси бросило вперед, а фургон встал как вкопанный. Но в ее сторону водитель смотреть пока не рисковал.
– Н‑не понял, – уставясь прямо перед собой, недоуменно произнес он. – А ну‑ка, повтори…
Нэнси бросила на парня быстрый оценивающий взгляд и, с трудом преодолевая сладострастные позывы изнутри, как бы смущенно склонила голову.
– Скажи, Салли, а это правда?
– Что правда? – непонимающе моргнул парень и медленно повернулся к ней.
– Ну‑у… то, что ты говорил про свой… ну… инструмент…
Салли тряхнул головой и откинулся на спинку сиденья.
– Слушай, ты! У тебя с головой все в порядке?
– А ты как хотел? – почти искренне обиделась Нэнси и вдруг мгновенно ощутила всю силу своей власти. – Как корову? Я не знаю, как там эти соплячки с кондитерской, а лично я так не могу! Даже если парень мне понравился.
Салли сосредоточился. Нэнси буквально видела, как за толстыми черепными костями медленно шевелятся его незатейливые похотливые мысли.
– И что теперь? – напряженно развернулся он к попутчице всем корпусом. Если бы не желание распять ее на пыльных сиденьях, он бы сломал ей челюсть. Точно.
Нэнси замерла. Шквал эмоций снова заполонил ее всю – от копчика до кончиков наманикюренных ногтей, а сердце заколотилось так сильно, что казалось, еще немного, и оно разобьется о грудную клетку.
– У тебя резинка‑то есть? – облизнула она пересохшие, отдающие карамелью губы.
«Господи! Хоть бы не было!» Салли растерянно моргнул. Похоже, этот вопрос застал его врасплох.
– Тогда – в аптеку, – преодолевая клацанье зубов, жестко распорядилась она. – И побыстрее! Ты и так слишком долго соображаешь!
Водитель заиграл мощными желваками и тряхнул головой.
– Ну ты и шлюха!
«Пронесло!» – поняла Нэнси и победно усмехнулась.
– Поэтому со мной и слаще.
Салли некоторое время молчал, затем в сотый раз, наверное, за поездку по‑детски обиженно шмыгнул носом и воровски оглянулся – на полицейских. Завел машину, тронулся и, лишь потеряв дорожный патруль из виду, добавил газа и помчался по улицам, выглядывая неоновую вывеску с нужной надписью. Через три квартала увидел, резко затормозил и снова развернулся к ней.
– Ты это как… правда?
– А ты как думаешь? – уже окончательно взяв себя в руки и войдя в роль, зло бросила она. – Давай, Салли, быстрее! Я ведь тоже не железная!
Он замер, и внутри у Нэнси словно брызнул и заискрился всеми цветами радуги фейерверк. Азарт и доводящее почти до безумия желание поскорее довести игру до ее наивысшей точки захлестывали Нэнси с головой.
– Я сейчас, – насупившись, буркнул Салли и выскочил на дорогу. Он метнулся к аптеке и влетел в светящуюся неоном стеклянную дверь.
И тогда Нэнси шумно выдохнула и стремительно перебралась на водительское место. Призывая Иисуса в помощники, клацнула ключом зажигания и через пару невероятно долгих секунд утопила педаль газа до упора.

***

Она заглушила двигатель на следующей автостанции. Тщательно осмотрела бардачок, обшарила брошенную на заднем сиденье куртку и с удовлетворением выгребла из карманов пятьдесят четыре доллара и семьдесят пять центов. Заглянула в кузов и с удивлением отметила, что он доверху забит стопками карманных, скорее всего, сворованных этим недоноском Библий. Закрыла дверцы на ключ, зашвырнула ключ в кусты и, стуча каблуками, побежала в кассу покупать билет на автобус. Сегодня мужу выпало дежурство в управлении городской полиции, а значит, не позже чем в одиннадцать вечера он появится дома – злой и голодный.

***

Когда Салли, почуяв неладное, выскочил из аптеки, его машина уже выруливала на западное шоссе. Он ошеломленно проводил дребезжащий металлом фургон взглядом и, все еще не веря в то, что произошло, сделал несколько шагов и замер.
– Подожди… – растерянно пробормотал он. – Как же так?.. – И вдруг озверился: – Шлюха! Тварь!
Сердце мучительно закололо, перед глазами поплыли яркие разноцветные круги, и Салли застонал и тяжело осел на ближайшую скамейку. Терпеливо переждал приступ и лишь тогда заметил, что так и держит в руках купленную исключительно для того, чтобы успокоить эту стерву, пачку презервативов. Зло швырнул ее в урну, стиснул зубы и закрыл руками лицо. С минуту посидел и как‑то исподволь осознал, что никогда и никого не хотел наказать так сильно, как эту блондинку. Никогда и никого!
Салли вздохнул, откинулся на спинку скамьи и принялся усиленно вспоминать, как у него все прошло с третьей, там, в Канзасе. Обычно это помогало успокоиться. Но, странное дело, теперь все, бывшее прежде, казалось ему пустой тратой времени – как будто не жил.
– Чертова шлюха… – болезненно пробормотал он и вдруг ясно осознал, что это наверняка произошло неспроста, и господь, скорее всего, специально испытывает его, как испытывал, например, проданного братьями в рабство Иосифа. Возможно, лишь для того, чтобы указать новый, более правильный путь…
Салли тяжело поднялся со скамьи, добрел до угла, завернул и тронулся прямо по западному шоссе – все быстрее и быстрее. Он знал, что эта стерва все равно понесет заслуженное возмездие – раньше или позже. Но для этого они сначала должны были встретиться. Пусть через неделю, через две или даже через месяц.

***

Нэнси успела домой в последний миг. Едва она сунула цыпленка в духовку и, отогнав детей от телевизора, настрогала салата, как появился Джимми.
– Бергман снова давит, – мрачно сообщил он прямо с порога и бросил форменную полицейскую куртку на кресло. – Замучил уже, старый пень.
Нэнси стремительно поставила на стол тарелку с салатом, уложила рядом вилку, ложку и блюдце с двумя кусочками хлеба и села с торца стола – слушать.
– Я ему и говорю: а что я могу? – Джимми вразвалочку подошел к раковине и сполоснул руки. – Если эти лоботрясы хотят колоться, они и будут колоться – хоть что с ними делай!
– Садись, кушай, – кивнула Нэнси в сторону тарелки с салатом.
– А он мне: если еще хоть одна жалоба от родителей поступит, выгоню из полиции к чертовой матери…
Нэнси вздохнула. Эта история тянулась уже года два, с тех самых пор, как Джимми и его напарнице Роуз достался шестой участок. Нет, наркотиками школьники баловались давненько, особенно старшеклассники, но лишь когда на участок поставили Джимми, эти переростки совершенно обнаглели. Джимми досматривал школьные туалеты по три‑четыре раза на день, все время добивался проведения крупных полицейских операций, но хвастать было нечем. Копы так и не сумели никого взять с поличным – карманы находящихся под действием наркотиков подростков оказывались пусты, и кто и когда пронес в школу эту дрянь, так и оставалось загадкой.
– Что делать думаешь? – осторожно поинтересовалась Нэнси.
– А что я могу поделать? – расстроенно бросил вилку муж и глянул в сторону духовки. – Выгнать я себя, конечно, не дам – не те времена! Но помучить он меня еще помучает…
Нэнси сокрушенно покачала головой и поднялась, чтобы вытащить цыпленка. Начальник здешней полиции – крупный обстоятельный мужчина сорока шести лет по фамилии Бергман ей нравился. На Нэнси он производил впечатление человека надежного и житейски мудрого, но если у Джимми начнутся проблемы с работой… она вздохнула и вытащила противень со шкворчащим цыпленком… если у Джимми начнутся проблемы, семье придется туго.
Нэнси переложила цыпленка на тарелку и добавила к нему зеленого горошка и лука. Она категорически не представляла Джимми – полицейского в третьем поколении – ни шофером, ни автомастером, ни тем более продавцом пылесосов – не та закваска.
– Ну а ты как съездила? – прервал молчание Джимми. – Как там эта твоя Бетси?
Нэнси зарделась и стремительно отвернулась, чтобы вытащить из шкафчика кетчуп. Джимми совсем не обязательно было знать, что на самом деле она ездила в Хьюстон вовсе не к старой подруге.
– Хорошо, – едва управившись с охватившим ее волнением, кивнула она и возблагодарила Иисуса за то, что муж на нее не смотрит. – Дети учатся, муж работает… Посидели, поболтали…
Джимми понимающе кивнул и принялся за цыпленка. Несколько раз повернул тарелку, выбирая, с какого края начать на этот раз, а затем взял вилку и принялся сосредоточенно ковырять птицу, отдирая и отправляя в рот маленькие белые кусочки мяса. Нэнси еще с полминуты постояла и медленно вышла – укладывать детей спать. Когда Джимми ел цыпленка, мешать ему было нельзя.

***

Она ждала мужа в постели. Нэнси знала, что, поев, он примет теплый душ, а затем наденет старый махровый халат с гербом и девизом любимой бейсбольной команды, выйдет на террасу, усядется в глубокое кресло и просидит, уставясь в темноту южной ночи, от получаса до сорока минут – в зависимости от настроения. И лишь потом придет и, дыша запахом пива и сигарет, навалится на нее – минуты на две. Большего ждать не приходилось.
«Нет, даже с этим паршивцем Салли было куда как интереснее!» – невесело усмехнулась Нэнси. С тем, по крайней мере, за каких‑нибудь полчаса она дважды почти умерла от страха, дважды пережила ни с чем не сравнимый восторг победы и дважды вернулась в мир, чувствуя, как пульсирует в ней бьющая через край жизнь.
Пахнуло теплым воздухом, и Нэнси увидела, как приоткрылась дверь в спальню, а на пороге появился муж. Некоторое время он размышлял, а потом тихонько обошел кровать и, стараясь не скрипеть пружинами, улегся на своей половине.
Нэнси облегченно вздохнула и прикрыла глаза. Джимми чего‑то боялся – это она видела давно. Страх жил в нем, словно солитер в поросенке, высасывая все соки и подтачивая жизненные силы – день ото дня все сильнее.
На их семейной жизни это сказывалось самым прямым образом. Сначала Джимми совсем перестал играть с детьми, затем уменьшил свое участие в семейном досуге до еженедельных походов на речку, а теперь и вовсе предпочитал сидеть на веранде с потухшей сигаретой между пальцев и таким же потухшим, безжизненным взглядом.
Нет, Нэнси не сдавалась. Оставлять его в таком полумертвом состоянии означало запустить ситуацию и однажды увидеть, что ты давно уже делишь постель с ходячим трупом. Она несколько раз воровски забиралась к нему в ванную, чтобы через пару минут устроить там шумную – с брызгами и воплями – возню. Она дважды вывозила его в пустыню, и эти черные звездные ночи посреди мелких барханов, ступенчатых каменистых утесов и поющих свои тоскливые песни койотов до сих пор занимали высшие призовые места в «золотой коллекции» ее личных воспоминаний. Она даже спровоцировала его на секс во время дежурства, в самом сердце города – прямо в кабинете мэра Хьюго Тревиса!
Нэнси тихонько рассмеялась. Они в ту ночь перепробовали все, на что хватило фантазии, – и огромный полированный стол, и высокое восхитительно мягкое кресло – и так увлеклись, что Джимми ненароком зацепил коленом спрятанную под столом главы города «тревожную» кнопку.
Понятно, что в считанные минуты муниципалитет с воем полицейских сирен оцепили все патрульные машины города… Господи! Какой прекрасной оказалась эта ночь!
И все равно толку не было. Джимми так и не сумел вернуть себе прежнее состояние духа и продолжал жить, словно и родился таким – почти мертвым.
Нэнси вздохнула и повернулась на бочок, спиной к мужу. Она была совсем другой и умела получать удовольствие почти от всего, но это и стало главной ее проблемой, настолько серьезной, что даже потребовало вмешательства специалиста. Нэнси еще раз глубоко вздохнула, мысленно вернулась к событиям сегодняшнего дня и медленно, тщательно смакуя немногие, но яркие удовольствия, пролистала их все – с самого утра.

***

Сначала она наслаждалась тем тонким удовольствием, которое приносит рискованная ложь. У Джимми был записан хьюстонский телефонный номер Бетси, и, кстати, взбреди ему в голову проверить, чем она занимается в Хьюстоне, и даже просто пожелай он убедиться, что жена благополучно доехала до места, вранье мгновенно вылезло бы наружу.
Затем она выслушала очередную жалобу Энни – своей младшенькой – на то, что к ней снова приставали мальчишки, и с четверть часа тренировала ее использовать колено в извечной борьбе с противоположным полом.
А потом началось главное. Всю дорогу до Хьюстона, куда она почему‑то решила отправиться не на своей машине, а на автобусе, все четыре часа пути она представляла, какой будет ее первая встреча с дипломированным городским психоаналитиком – мистером Скоттом Левадовски. И сердце екало и падало вниз, ибо исповедаться мужчине, не облеченному саном священника, было и сладко и грешно одновременно.
Нэнси достаточно быстро нашла нужный адрес, миновала строгую, выдержанную в псевдовикторианском стиле приемную с большим бронзовым бюстом доктора Фрейда на столе, сунула стоящей на страже немолодой секретарше положенный именитому доктору гонорар, дождалась, когда та занесет ее данные в журнал посещений, и прошла в кабинет – полутемный, богато обставленный и тоже достаточно стильный.
Психотерапевт мистер Скотт Левадовски, высокий мужчина в хорошем костюме, с короткой аккуратной прической и такой же аккуратной – под Фрейда – бородкой, стоял к ней боком и смотрел в прикрытое тяжелой темной шторой окно. Нэнси окинула его оценивающим взглядом, но изъянов не нашла – его сдержанность и осознание своего особого положения чувствовались даже на расстоянии.
– Проходите, миссис Майлз, – не оборачиваясь, глухим эхом, отдающимся от стен голосом, проронил он. – Вы снова пришли на час раньше…
– Меня зовут миссис Дженкинс, мистер Левадовски, – вежливо поправила его Нэнси. – Нэнси Дженкинс. И у меня назначено как раз на это время.
– Да? – удивленно повернулся психотерапевт. – Ну что ж, ложитесь… Нэнси.
Нэнси с трепетом глянула на стоящую у стены кушетку и почему‑то вспомнила, как долго, безуспешно, а главное, на редкость занудно пытался ее совратить первый настоящий поклонник.
– Прямо сюда?
– Разумеется, – сухо кивнул психотерапевт. – И помните, между мной и вами должна быть полная откровенность. Полная… вы осознаете, что я только что сказал?
Нэнси неуверенно кивнула и сама для себя решила, что в худшем случае она после этого сеанса останется сама собой. Грустно, но не так уж и ужасно. Она подошла к кушетке и, подчиняясь властному жесту врача, присела, а затем и прилегла.
– Закройте глаза, миссис Дженкинс, – распорядился мистер Левадовски. – Расслабьтесь и просто слушайте мой голос. А когда я досчитаю до пяти, вы начнете отвечать на мои вопросы – честно и без утайки.
Нэнси перебрала в своей памяти все подходящие случаю воспоминания, но сравнить происходящее смогла только с вызовом к директору школы в шестом классе. Страшновато, конечно, но не до дрожи.
– Раз… – начал размеренно считать психотерапевт, – вы расслабились… глубоко расслабились… два… по всему вашему телу пошло приятное тепло… три… вы абсолютно доверяете мне… четыре… вы готовы ответить на каждый мой вопрос… пять… я начинаю.
Нэнси напряглась.
– В чем ваша проблема, Нэнси? Что вас беспокоит?
– Я люблю риск.
Наступила пауза.
– И что?
– Это приводит к неприятностям. Все чаще. И я этого опасаюсь.
Мистер Левадовски озадаченно прокашлялся.
– А… в чем выражается… эта ваша… страсть? К риску, я имею в виду.
– Физиономию набить могу, – честно признала Нэнси и приоткрыла правый глаз.
Доктор стоял, опершись задом на стол и скрестив руки на груди, но даже в полумраке кабинета было видно, что лицо у него несколько растерянное.
– А когда… у вас возникает это желание? И по отношению к кому?
– Да хоть к вам, – пожала плечами Нэнси. – Смотря по настроению.
Мистер Левадовски озадаченно почесал затылок, но тут же взял себя в руки и снова сосредоточился.
– Вы так агрессивны по отношению к людям?
– Я не агрессивна, – не согласилась Нэнси.
– Но они ведь вас обижали?
Нэнси задумалась и нехотя признала:
– Нечасто, но бывало.
Смотрящийся радужным сквозь прикрытые ресницы, словно Христос на церковном витраже, психотерапевт сосредоточился и подался аккуратно подстриженной бородкой вперед – точь‑в‑точь как фокстерьер на запах лисы.
– И как вы реагировали, когда вас обижали? Это всегда была агрессия? Ведь так, Нэнси?
Нэнси начала злиться. Разговор все дальше и дальше уводил ее от того, что ее действительно волновало.
– При чем здесь агрессия?! Что вы ко мне прицепились с этой своей агрессией?!
Она уже почти полностью открыла правый глаз и видела мистера Левадовски как на ладони. Он лихорадочно потирал руки, а его физиономия – еще недавно весьма растерянная – теперь буквально сияла.
– Вы занимаетесь мастурбацией, Нэнси?
Нэнси обмерла.
– Но… а при чем здесь…
– Отвечайте! – жестко потребовал психотерапевт. – И помните: полная откровенность! Как на духу!
– Иногда, – ответила она кое‑как.
– Что вы чувствуете, когда делаете это? – уже мягче поинтересовался врач. – Стыд? Комплекс вины? Что вы чувствуете, Нэнси?
Нэнси судорожно попыталась сообразить, что можно ответить, но что‑то внутри нее уже отчаянно пыталось вычислить, что ему, собственно, от нее надо…
– Риск, – непослушными губами произнесла она суть проблемы. – Я ищу риска. А в… том, что назвали… разве есть риск?
– Не уклоняйтесь от ответа, Нэнси, – снова достаточно жестко потребовал мистер Левадовски. – Вы испытывали стыд, когда занимались… этим?
– Нет, – растерянно сказала правду Нэнси и тут же устыдилась своей собственной бесстыдности.
Психотерапевт досадливо крякнул.
– Нет, я так не могу! Вы должны быть со мной откровенны! Поймите, что, возможно, именно ваш стыд и заставляет вас быть агрессивной!
– Я не агрессивна, – уперлась Нэнси и приготовилась встать с кушетки.
– Не смейте вставать! – пресек эти поползновения врач, но заметил ее решимость и примирительно вздохнул. – Ну, хорошо, я попробую работать с вами с другого конца. Напомните мне, братья у вас были?
– Трое, – удивленно откликнулась Нэнси. – Саймон, Джеки и Крис.
– Вы за ними подглядывали?
Нэнси растерялась. Она никак не могла понять, при чем здесь ее братья…
– А какой в этом риск? – спустя несколько секунд озадаченно поинтересовалась она. – И зачем бы я за ними подглядывала?
«Разве только… чтобы по шее получить…» На секунду ей показалось, что она что‑то подобное припоминает, – там, в летнем душе огромного тенистого сада, но, господи, как же давно все это было…
– Вы хотите сказать, что нисколько не испытывали зависти к пенисам своих братьев?! – саркастично приподнял брови психоаналитик.
Нэнси моргнула и открыла оба глаза. Мистер Левадовски нависал над ней, словно Высший Судия над распоследней вавилонской шлюхой как раз перед ее торжественной отправкой в пекло.
– Нет, мистер Левадовски, – упрямо мотнула она головой и рывком села. – Я никому и никогда не завидовала. И вообще, с меня хватит!
– Я еще не разрешал вам вставать, – непреклонно заметил психотерапевт.
– Чего вы от меня хотите? – раздраженно поинтересовалась Нэнси. – Покаяния? Как в церкви? Или детального описания пенисов моих братьев? Вас это заводит?
Мистер Левадовски вздрогнул, но тут же взял себя в руки и болезненно скривился.
– Поймите, Нэнси… риск, драки, агрессия… поймите, это все – исконно мужские качества. И ваша проблема, скорее всего, произошла от подавленного желания быть такой, как мужчина; в том числе и от естественной для каждой женщины зависти к пенису. Это нормальный кастрационный комплекс. А мои вопросы… мои вопросы просто помогают вам это осознать и ассимилировать…
Нэнси внимательно посмотрела доктору в глаза. Отсюда, вблизи, аккуратно постриженный мистер Левадовски не выглядел ни властным, ни вдумчивым. Скорее несчастным…
– Ладно, мне пора, – отмахнулась она и решительно встала с кушетки.
– Я не возвращаю денег за сорванные сеансы! – запоздало напомнил ей в спину врач.
«Ну и подавись! – раздраженно подумала Нэнси. – Тоже мне придумал… зависть к пенису!»

***

Выйдя на свежий воздух, Нэнси старательно продышалась, изгоняя из себя затхлый дух сумрачного псевдовикторианского кабинета, и отправилась перекусить. И только в ресторане до конца осознала, как же прочно она подсела на свой «пунктик».
Раньше, еще до замужества, ей вполне хватало двух часов «русских горок», затем она записалась в парашютный клуб, и года полтора, до тех пор, пока не привыкла и к этой «дозе», испытывала ни с чем не сравнимое счастье. А потом она вышла замуж за Джимми, и все переменилось.
Нет, поначалу она кое‑что получала. Как раз тогда начались волнения черных, город стало трясти, и Нэнси каждый божий день провожала Джимми, как на войну, испытывая накатывающие, словно цунами, волны ужаса всякий раз, когда он задерживался, и восторга – когда он возвращался. И – господи Иисусе! – какой же у них тогда был секс!
Нэнси горестно вздохнула, перевернулась в постели и обняла Джимми за полную талию. Он тогда действительно был хорош, и если чего и пугался, то мгновенно и как‑то совершенно естественно превращал свой страх в ярость.
Она внезапно вспомнила, как впервые поняла, что выйдет за этого парня. У них тогда черные убили соседа‑копа. И когда Джимми Дженкинс в составе почетного караула появился на похоронах – просто великолепный в своей ярости от желания отомстить, она поняла: вот он – истинный мужчина! Мужчина, которого стоит ждать и за которого можно бояться.
И она ждала и боялась. Поначалу, когда черные потребовали равноправия, затем когда начали бастовать не желающие идти на вьетнамскую войну студенты, затем когда пошли массовые облавы на приторговывающих наркотиками хиппи… Она боялась за него каждый день, каждый рейд, каждое дежурство; боялась глубоко, страстно и всерьез.
Да и было отчего. Джимми возвращался домой насквозь пропитанный запахом крови, пороха и чужого – не своего – страха; иногда с пробитой головой, иногда со странными круглыми синяками на груди и всегда с этим выражением отчаянной готовности к любому повороту судьбы в глазах. Пожалуй, это было единственное время, когда ей для полноты ощущения бытия хватало чужого риска.
Тогда‑то она и родила ему двух детей: старшего Рональда и младшую Энни.
Нэнси улыбнулась. Чем больше врачи пугали ее возможными осложнениями и даже риском гибели ее и ее не родившегося ребенка, тем большую решимость она испытывала. Наверное, потому, что только риск и придавал ее жизни настоящий вкус.
А потом все как‑то стало увядать. Волнения сошли на нет, дети стали требовать все больше сосредоточенности и внимания, но главное в том, что внезапно изменился сам Джимми. В какой‑то момент он словно разучился преобразовывать страх в ярость и все чаше возвращался домой подавленный и бессильный – почти во всех смыслах.
Нэнси это не устраивало, но, что бы она ни предпринимала, ему становилось все хуже и хуже, а ей требовалось все больше и больше. Даже не секса – ощущения жизни.
Она пыталась поделиться этим своим ощущением с подругами, но отклика так и не нашла. Они кивали, улыбались – и не понимали. И вот тогда она стала наблюдать. Старательно приглядываясь к другим столь же молодым парам, Нэнси искала сходства и различия, слушала их шутки и вникала в их проблемы, но – странное дело – они, нормальные молодые люди, все чаще казались ей почти точной копией Джимми. Страх, озабоченность, а порой и полное бессилие словно поселились в каждом здешнем доме. Они считали деньги и брали кредиты, думали о пенсии и социальной страховке, а в остальном словно и не жили!
«Боже! Они что – все такие?! – растерянно спрашивала она себя. – Как же так можно?»
Пожалуй, Нэнси так и осталась бы в твердом убеждении, что только она одна во всем городе и олицетворяет правильный взгляд на вещи, если бы не этот недавний и совершенно необъяснимый случай.

***

День за днем Нэнси делала все, что нужно. Отправляла детей в школу, а мужа – на работу, встречала, кормила, выслушивала, утешала, регулярно устраивала грандиозные перестановки мебели, а однажды, проснувшись рано утром, поняла – сил больше нет. И тогда она в очередной раз проводила Джимми на службу, а детей – в школу, без разрешения взяла машину и поехала в Сан‑Антонио – развеяться.
Меньше чем за час Нэнси добралась до города, припарковала машину, часа полтора бессмысленно бродила по городу, а потом вдруг обнаружила, что находится в супермаркете. Она стояла в самом центре магазина и лихорадочно обводила многочисленные полки туманящимся бессмысленным взглядом.
Некоторое время она боролась с собой, а потом, взмокнув от предчувствия неизбежной расплаты, решительным шагом прошла к прикрытому соседними отсеками стеллажу и схватила с полки баночку красной икры. Оглянулась и, чувствуя мгновенно прошедший по телу электрический разряд восторга, сунула банку в карман.
Нэнси знала, что ее ждет в случае поимки, – Джимми рассказывал ей и о порядке задержания магазинных воров, и о процедуре идентификации и составления протокола. Она представила себе, как ее привезут в участок, как откатают отпечатки ее пальцев, как внесут ее имя в картотеку, а затем предоставят право на один звонок.
Мысль о том, как Джимми услышит ее собственное признание в мелком воровстве, обернулась таким всплеском эмоций и привела Нэнси в такое смятение, что она пошатнулась и ухватилась за стеллаж, дабы не упасть.
– Мэм? Вам плохо? – мгновенно вырос рядом с ней молоденький, одетый в униформу супермаркета продавец.
– Немного, – прошептала Нэнси и поплыла по волнам наслаждения.
Парень подхватил ее под локоток и, минуя кассу, потащил к выходу, на свежий воздух.
– Сейчас полегче?
Нэнси даже не услышала. Она пошла на прямое нарушение закона впервые в жизни, и – господи! – как же это было приятно!
– Мэм! Как вы?! Ответьте!
– А? Что?
– Вам стало лучше?
Нэнси моргнула, уставилась в ясные участливые глаза продавца и залилась краской стыда.
– Вижу, что уже лучше, – улыбнулся тот. – Щеки порозовели. Может быть, врача вызвать?
– Нет, спасибо, – мотнула головой Нэнси, высвободила руку и, пошатываясь, побрела вниз по ступенькам. Сама не своя вышла на тротуар и тихо засмеялась. Удовольствие оказалось высшей пробы.
«Господи! Что это было? – мелькнула в голове более или менее здравая мысль, но она тут же стушевалась и затерялась в сказочно‑красиво угасающей феерии ощущений. – Как хорошо… господи…»
Нэнси обвела улицу расслабленным взглядом и вдруг – словно ответ на свой невольный призыв – увидела готическую крышу католического собора. На какое‑то мгновение в ней вспыхнул острый стыд, но и он только «подлил керосина» в пламя переполняющих ее ощущений. И тогда Нэнси вздохнула и побрела к божьему храму – пусть и католическому.

***

Ей повезло попасть на службу, и целых два часа Нэнси буквально купалась в ужасе и греховности содеянного, контрастно оттененном чопорной праведностью сидящих рядом прихожан.
Реальный риск божьего возмездия в виде геенны огненной на веки вечные придал ее чувствам такую высоту, такой звенящий накал, что она едва не теряла сознания. Сложная, круто замешенная на страхе, ярости и вожделении смесь ощущений совершенно парализовала ее ноги, словно раскаленным гвоздем пронзила позвоночник, высушила рот и заставила в конце службы заплакать так сладко, как она не плакала уже десять тысяч лет. И даже когда служба закончилась, она еще долго не могла подняться со скамьи и смотрела прямо перед собой, не в силах прекратить этот беспрерывный феерический восторг.
– Что с вами, дочь моя… вам нехорошо? – подошел к ней немолодой священник.
– Спасибо, уже полегче, – глотая слезы счастья, улыбнулась в ответ Нэнси. – Я сейчас встану: Я сейчас…
На следующее утро, после долгих ночных тягостных размышлений, она и оказалась в кабинете у психоаналитика, – повторения этого почти полуторачасового безумия Нэнси не хотела совершенно. А потом ей встретился этот придурковатый Салли, а потом на нее снова обрушились вечные жалобы хронически усталого, до неприличия бессильного мужа, а потом снова началась просто жизнь – та самая, что хуже всякой смерти.

***

Салли дважды менял попутки, четырежды обращался к дорожной полиции и нашел свою машину лишь к четырем утра – аж в Сан‑Антонио. Автофургон стоял возле городской автостанции, а на его помятом капоте так и валялась черная кожаная куртка с бесстыдно вывернутыми карманами.
Салли тронул дверцу, обошел машину, попытался открыть вторую и подумал, что, скорее всего, ключи от машины закинуты в буйные придорожные кусты – и за сутки не отыщешь. И тогда он вернулся на станцию и, мило улыбаясь, завязал беседу со старичком кассиром.
Кассир рассказал немного, однако он был уверен, что фургон поставили на стоянку не позже половины десятого вечера, потому что ровно в девять тридцать он выходил поболтать с водителем рейсового автобуса и видел, что машина уже стоит. Салли удовлетворенно хмыкнул, просмотрел приклеенное над кассой расписание, отметил, что следующая – конечная – остановка рейса на 21.30 находится всего‑то в полусотне миль от Сан‑Антонио, и тут его осенило.
– А на этот рейс в половине десятого кто‑нибудь билеты брал?
– Ага, – простодушно выдал коммерческую тайну старичок. – Белая женщина… приятная такая блондинка…
Сердце Салли ухнуло вниз.
– Спасибо, дружище, – искренне поблагодарил он. – Ты мне здорово помог, – и кинулся к фургону – вскрывать его и заводить.

***

Едва Салли увидел на горизонте нежно розовеющий в лучах восходящего солнца, похожий на библейский затерянный посреди бескрайней техасской пустыни городок, как сердце его сладостно заныло, а в душе торжественно зазвучали мощные аккорды церковного органа.
– Долгое время пробудете вы на той земле, в которую вы идете, чтоб овладеть ею, – пробормотал он.
Он чувствовал себя так, словно только что обрел землю обетованную. Ему трудно было бы это объяснить, но Салли совершенно точно знал: этот маленький, стелющийся по земле, словно придавленный небом городок и есть то, что всю жизнь обещал ему господь.
Он помнил это восхищающее душу, круто смешанное с восторгом чувство торжествующей вседозволенности с самого детства, еще с тех времен, когда вернувшаяся с очередной отсидки мать брала его в свою жаркую постель, и не получил этого ощущения ни у Свидетелей Иеговы, ни у баптистов, ни даже у мормонов. А теперь господь словно говорил ему: «Салли, это все твое, и это твое, и это… А это значит, что ты получишь все, на что я тебе дал права. Ты слышишь меня? Все!»
– Аллилуйя! – Салли сбросил скорость.
Он въехал на главную улицу, медленно и высокомерно, словно царь иудейский, пересек весь город из конца в конец, потом объехал его по периметру, привычно отмечая возможные гнезда греха и разврата, и удовлетворенно причмокнул – здесь было над чем поработать.
– И утучнел Израиль, и стал упрям, – криво усмехнулся Салли, – разжирел и оставил он бога, создавшего его, и презрел твердыню спасения своего…
Нет, сейчас, на рассвете, когда петухи прокричали куда как больше трех раз, в городе было не видать ни накрашенных шлюх, ни их омерзительных в своем показном величии и гордыне дружков; даже питейные заведения стояли с плотно зашторенными окнами. Но Салли знал, что свои Содом и Гоморра есть в любом городе этой безбожной страны, и пройдет не так много времени, и улицы заполонятся забывшими гнев божий обывателями, а к вечеру, особенно после заката солнца, когда силы нечистого многократно возрастут, повсюду начнет править бал человеческий грех.
«И вот тогда наступит мой черед, – мстительно улыбнулся Салли, – ибо огонь возгорелся во гневе моем… ибо они народ, потерявший рассудок, и нет в них смысла».
Справа из‑за домов показалась островерхая кровля католического храма, и Салли вздрогнул, торопливо перекрестился и утер взмокший лоб рукавом. Это был знак! Господи, сколь же сладостно было воздавать отмщение этим шлюхам!
– И меч мой насытится плотью и кровью… – счастливо всхлипнул он. – Да. Насытится… наконец.

***

Пожалуй, полное и безусловное поражение мистера Левадовски оказало на Нэнси гораздо большее воздействие, чем она могла представить. Она ругала его самыми последними, усвоенными от старших братьев словами, а потом замирала и снова и снова перебирала в памяти все, что было сказано именитым хьюстонским психоаналитиком.
В конце концов Нэнси пришла к выводу, что она, возможно, сглупила, и сеанс следовало довести до конца, но согласиться с тем, что ее специфический «пунктик» замешен на некоем кастрационном комплексе, не могла. Она была женщиной – от кончиков крашеных ногтей до самых потаенных уголков сознания – и никем иным никогда быть не хотела.
«Тоже мне эскулап! – яростно фыркала она себе под нос. – Я им, видите ли, завидую! Недоносок…»
А потом приблизилась суббота, и Нэнси вдруг подумала, что один человек, с которым хоть что‑то можно обсудить, в этом городе все‑таки есть – Маргарет, жена Бергмана. И сделать это можно прямо на собрании женского клуба – сегодня.
Нэнси вздохнула. Когда она впервые попала в этот маленький и совершенно закрытый для посторонних клуб, все было совсем иначе. Молодые, едва закончившие колледж супруги местных колов кипели энергией, а главное, составляли в клубе активное большинство. Рождественская елка, Хэллоуин, День независимости – ничто не обходилось без их участия, и Нэнси за какие‑то пару лет сумела провести среди местных подростков несколько гонок на велосипедах, не сразу, но договорилась с вождями и организовала серию походов младших школьников в резервацию и даже устроила совершенно непристойный по своему успеху у половозрелой молодежи весенний карнавал.
А потом родился Ронни, и она года на полтора выпала из яростной круговерти общественной жизни, а когда сумела вновь появиться в клубе, обнаружила там совсем другую жизнь.
Женщин как подменили, и теперь они целыми часами, неделями, месяцами обсуждали кинофильмы, ели попеременно изготовляемые торты и даже думать не хотели ни о чем, кроме сплетен о двух самых важных вещах на свете: размерах пенисов мужской части клана Кеннеди и размерах будущих пенсий своих еще нестарых супругов.
Нет, Нэнси так просто не сдалась и все‑таки попыталась вернуть своему клубу утраченные задор и неукротимость, но тут же натолкнулась на такой мощный отпор, что опешила. Попыталась выяснить, что происходит, и довольно скоро во всем разобралась.
Теперь всем заправляла жена мэра Сьюзен Тревис, единственная дама, которую приняли в клуб вопреки уставу, – кто‑кто, а уж ее‑то благоверный никогда и никакого отношения к полиции не имел. Но – вот надо же! – прошло совсем немного времени, и теперь перечить ее представлениям о правилах светской жизни не смел никто.
– Не лезь на рожон, Нэнси, – пыхтя контрабандной кубинской сигарой, прямо сказала ей Маргарет, жена Бергмана. – Этих стерв уже не переделать.
Нэнси задумалась… и согласилась.
Она вообще была склонна соглашаться с этой почти квадратной, морщинистой, как шея черепахи, и коричневой от вечного загара женщиной. Бог весть каким чудом это произошло, но Маргарет, уже, мягко говоря, немолодая дама, сумела не только увести матерого шефа полиции Теодора Бергмана из прежней семьи, но и сделать его счастливым.
Бергману это стоило о‑очень много попорченной крови – и в Хьюстон его вызывали, и даже сместить хотели. Маленький насквозь протестантский городок блуда не терпел, а уж на страже семьи стоял, как часовой у знамени полка, – не прошмыгнуть. И тем не менее, прошло время, страсти помалу улеглись, и теперь всякий желающий мог видеть эту неприлично удовлетворенную друг другом пару гуляющей в городском парке под ручку – каждое воскресенье.
– Ма‑а, – подошел к Нэнси ее старшенький – Рональд, и она вздрогнула и вынырнула из воспоминаний.
– Значит, так, Ронни, – опережая все, что он мог бы ей сказать, заторопилась Нэнси, – я иду в клуб, а ты делаешь уроки и только потом уже идешь гулять.
Она заранее знала, что сейчас произойдет.
«Ну ма‑ам… – сразу же заканючит Рональд. – Мы с ребятами уже договори‑ились».
«Никаких „договорились“! – жестко осадит его Нэнси. – И Энни поможешь уроки сделать».
«Вот всегда так…» – обреченно пробурчит Ронни, и она, как всегда, подумает, что еще немного, всего‑то годик‑другой, и Рональд повзрослеет достаточно, чтобы настаивать на своем.
Но пока он молчал.
– Ты слышал, что я тебе сказала? – напомнила о себе Нэнси.
Рональд убито кивнул.
– Что еще за фокусы? – не поняла Нэнси. – Ты со всем согласен?
– Сказал «сделаю», значит, сделаю, – буркнул Ронни и бочком‑бочком двинулся в свою комнату.
Нэнси насторожилась и тут же утешила себя тем, что это ненадолго – максимум на пару дней. А затем у Рональда снова возникнут проблемы – и с ней, и с отцом. Такой уж возраст…
Она проводила сына взглядом, быстренько напудрилась, надела свой самый непристойный – брючный – костюм и, представив, какой шок он вызовет у чопорных «подруг», когда она появится в женском клубе, улыбнулась. Это было пусть и небольшое, но удовольствие. Немного подумала и, весело рассмеявшись, сунула в сумочку, украденную в супермаркете, баночку икры. Накормить жен полицейских ворованным – в этом был какой‑то особый шик!

***

Денег у Салли не было совсем – получить расчет в Хьюстоне он так и не успел, но времени на сожаления не тратил. Целые сутки он объезжал, а когда закончился бензин, обходил город пешком, отмечая и занося в цепкую избирательную память все, что находил достойным для будущих сладостных трудов.
Собственно уже первым вечером он обозначил на карте греха главное: все восемь перекрестков, у которых в призывных заученных позах стояли раскрашенные, как папуасы, грудастые жрицы порока. И тем же вечером со сладостной тревогой на сердце Салли отметил, что сигареты здесь продают на каждом углу, спиртное – в каждом квартале, а наркотики – чуть ли не в каждом районе.
Он знал, что это не главное, но также он знал, что где одно, там и второе, а падение души в ад порой начинается с самой первой сигареты.
Впрочем, и помимо сигарет и наркотиков в городе хватало проблем. Салли заглядывал в юные, но уже порочные глаза игриво хохочущих, до предела распущенных школьниц, окидывал ревнивыми взглядами статные фигуры разодетых, словно клоуны, парней, часами слушал, как сплетничают о всяких мерзостях зрелые матроны, наблюдал, как просаживают в барах здоровье и стыд еще крепкие, но уже морщинистые, с потухшими взглядами мужчины, и его сердце переполняла скорбь и ярость. Тихий, почти библейский городок стремительно катился в пропасть бездуховности. И через выделенные себе для знакомства сутки Салли твердо знал, что он здесь надолго, возможно, до самого конца, какой ожидает его в конце тернистого пути борьбы с пороком.
Он отыскал самое удобное для наблюдения место – маленькую автозаправку на въезде в город, переговорил с хозяином – плотным, потным, лысым, словно дамское колено, и деятельным, как целое полчище коммивояжеров, итальянцем, продемонстрировал ему все свои умения и спустя полчаса был принят.
– Спать можешь здесь, – милостиво разрешил итальянец. – Расчет, как у всех, – один раз в неделю, по пятницам. Смена двенадцать часов – с шести до шести. Делать будешь все, что скажу. А о страховке и прочей ерунде забудь; я не благотворительный фонд.
Салли охотно кивнул. Ему и не нужна была страховка, – кто‑кто, а уж Салли знал, что господь сам позаботится о своем покорном рабе.
– Если буду работать много и хорошо, отгулы брать можно? – смиренно поинтересовался он.
Итальянец окинул его испытующим взором.
– Сначала покажи, на что ты способен.
Салли улыбнулся. Он был способен на многое.

***

На этот раз клубный пятничный торт испекла Сьюзен, и был он такой же белый, невыносимо сладкий, рыхлый и сырой, как и она сама. Однако и поставленная на стол баночка икры оказалась очень кстати. Дамы для виду пожурили Нэнси за расточительность, а затем восторженно защебетали и принялись делать бутерброды.
– Слышали про этого психа Тальбота?
– А что с ним?
– Снова из больницы выпустили. Представляете?
– Да ты что?!
Нэнси криво усмехнулась и, помогая делать бутерброды из ворованной икры, сокрушенно покачала головой. Тальбот был известный в городе эксгибиционист. Примерно один раз в полгода его со скандалом водворяли в хьюстонскую психиатрическую клинику, но проходило время, и он снова объявлялся в городе. Недели на две затаивался, но долго выдержать не мог и однажды появлялся в городском парке или даже в центральном супермаркете со спущенными штанами и сверкающими от возбуждения глазами.
Нет, сам он по себе был, кажется, не опасен, но дети… Нэнси вспомнила, как Джимми задерживал Тальбота на детской игровой площадке. Спасаясь от копов, безумец окончательно потерял штаны, отчего пришел почти в экстаз, и, тряся гениталиями, помчался вдоль каруселей, лошадок и песочниц, распугивая молоденьких нянек и приводя в полный ступор недоуменно вытаращивших глаза детишек.
– Твой Джимми тебе не рассказывал?
– Что? – развернулась Нэнси. – А‑а… пока нет. А что?
– Они его вчера в пришкольном парке задержали – стоял под окнами. А к вечеру выпустили под залог.
Нэнси прикусила губу.
– Лишь бы он дальше этого не пошел…
Она знала эту историю, как никто другой. После того как Тальбот получил наследство своей тетушки, он ощутил себя состоятельным человеком и теперь чуть что оставлял суду залог и принимался за старое. Но дело даже не в этом. За те тринадцать лет, что она прожила в этом городе, Тальбот прошел несколько стадий. Сначала объектом его интереса были исключительно старушки, затем он как‑то исподволь перешел на обычных зрелых женщин, затем была эта детская площадка, а что будет завтра, похоже, не мог бы сказать даже его лечащий врач.
– Поймать да и отрезать, – пошутил кто‑то, и жены копов засмеялись и переключились на обсуждение новой сети итальянских аптек «Маньяни Фармацевтик».
– Нэнси, – тихонько подозвала ее Маргарет и показала на ряд кресел во дворике. – Идем, поболтаешь со старухой…
Нэнси пораженно замерла. Каким‑то образом жена Бергмана всегда знала, что нужна человеку. Всегда!
Она сполоснула и вытерла салфеткой руки и торопливо побрела вслед за Маргарет. Присела, приготовилась вывалить на подругу все, что наболело, как та властно подняла руку.
– Подожди. Тебе твой Ронни еще ничего не говорил?
– Ронни? – удивилась Нэнси. – Не‑ет… А что он должен был сказать?
Маргарет вздохнула.
– Значит, он тебе не сказал…
Нэнси насторожилась. Жена шефа полиции знала очень многое, и если она что‑нибудь говорила…
– Господи Иисусе! Что еще стряслось?
– Мой благоверный с порошком его вчера поймал.
Внутри у Нэнси все оборвалось, а в груди зазвенела тоскливая нота.
«То‑то он сегодня такой послушный…»
– Героин? – упавшим голосом выдохнула она.
– Да, Нэнси… – печально кивнула Маргарет. – В общем, Тедди мой это дело замял и Джимми твоему решил не сообщать, но только под честное слово, что Рональд сам признается во всем тебе.
Нэнси откинулась в кресле, до боли прикусила губу, но тут же взяла себя в руки.
– А откуда у него… порошок?
– Сказал, что нашел, – пожала плечами Маргарет. – Врет, конечно. Тедди говорит, там без этих братьев Маньяни не обошлось.
– Опять Маньяни?
– Точно, – кивнула Маргарет. – Они там уже чуть ли не каждого пятого мальчишку в «долговую яму» посадили – деньгами, сволочи, ссужают. Понятно, что ребятишки расплачиваются кто как может – порошок на себе таскают, за пивом к пуэрториканцам бегают… Так что не расслабляйся. Маньяни еще никого за просто так не выпускали: или деньги, или порошок. Понимаешь, что это для Рональда значит?
Нэнси автоматически кивнула и еще глубже ушла в себя.
Она ждала этого момента достаточно долго, года два – точно. Рональд быстро взрослел, но еще быстрее замыкался в себе; совсем перестал слушать отца, и Нэнси совершенно точно знала, что однажды это как‑то проявится. Но она и представить себе не могла, что ее Рональда подомнут под себя эти чертовы братья!
Она встала и совершенно механически, почти не осознавая себя, приняла участие в поедании бутербродов, а затем и торта, что‑то кому‑то говорила, что‑то спрашивала, хвалила торт, но была уже не здесь, а спустя полчаса, едва солнце начало клониться к горизонту, чуть ли не бегом отправилась домой.

***

Салли ознакомился со всем хозяйством автозаправки за полчаса и тут же схватился за метлу. В Хьюстоне он мыл площадку с порошком – каждый божий день, но здесь это было немыслимо да и не нужно. Единственный порыв горячего пустынного ветра приносил с собой столько песка, что мыть или не мыть, вопроса не возникало.
Затем он тщательно собрал в округе весь мусор, все пивные банки, все презервативы, все бумажные пакеты с гниющими остатками недоеденных гамбургеров внутри, а в четыре утра, за два часа до начала своей смены с корнями повыдергивал весь колючий бурьян, закрывающий вид на шоссе из окон заправки.
Затем, ровно в шесть утра, Салли встал на замену уходящему отсыпаться рабочему‑итальянцу и двенадцать часов подряд без устали бегал по жаре, принося заказы, оттирая лобовые стекла от вдребезги разбившейся мошкары и подкачивая шины. Снова дочиста подмел площадку и к восьми, перекусив и заправившись хозяйским бензином, выехал в город. И почти сразу же увидел его.
Бледный морщинистый мужчина стоял в кустах пришкольного парка со спущенными штанами и совершенно обезумевшим от греховного наслаждения взглядом.
Салли прижал автофургон к обочине, заглушил двигатель и, предварительно оглядевшись по сторонам, подошел к нему вплотную.
– Бог в помощь.
Грешник судорожно глотнул и с опаской уставился на крепкого белесого парня с маленькими, бегающими глазами и, было видно, – испугался.
– Чего надо? – хрипло выдавил он.
– Познакомиться, – холодно улыбнулся Салли. – Давно здесь стоишь?
Мужчина растерянно моргнул.
– Минут пять…
– И как улов?
Мужчина недоуменно прокашлялся, как вдруг заметил что‑то за плечом нежданного собеседника и вытянулся в струнку – словно терьер.
– Отойди… – яростным шепотом просипел он. Салли обернулся. Из школы выбежала разноцветная стайка старшеклассниц.
– Отойди, я сказал! – уже всерьез рассердился мужчина и, не дождавшись, пока Салли выполнит его требование, подхватил сползшие до колен брюки и, обогнув собеседника, засеменил к цели.
Школьницы взвизгнули, бросились врассыпную, а Салли проводил преследующего их греховодника внимательным взглядом и быстрым энергичным шагом вернулся к машине. Это была превосходная шлюха – пусть и в штанах, и времени он терять не собирался.

***

Когда Нэнси добралась до дома, Рональд подозрительно прилежно корпел над уроками.
«Поговорить с ним самой?»
Она глянула на сына, поймала его затравленный взгляд, и сердце болезненно защемило. Она знала, что разговор неизбежно сползет к нотациям, а Рональд, вместо того чтобы покаяться и покончить с ним, упрется, займет оборонительную позицию и завязнет еще глубже.
«Сказать Джимми?»
Это было еще худшим вариантом. Нэнси наперед знала, что Джимми рассвирепеет и, может быть, ударит сына, даже наверняка ударит, категорически запретит ему приближаться к братьям Маньяни на пушечный выстрел, но этим все и закончится. А затем пойдут недели томительного, наполненного страхом и неизвестностью ожидания, и однажды она обнаружит, что уже поздно.
Разумеется, был и другой вариант – самый жесткий и абсолютно законный, но тогда бы Рональд приобрел среди сверстников пожизненный статус доносчика, и она вовсе не была уверена, что так будет лучше для всех.
«И что теперь? Ждать?»
Нэнси растерянно огляделась по сторонам и только теперь поняла, что не видит Энни.
– А где Энни? – только чтобы оборвать это затянувшееся молчание, спросила она.
– Там это… – густо покраснел Рональд. – Они на этого психа нарвались… без штанов.
– Какого психа? – обомлела Нэнси и вдруг поняла, – И что?
– Перепугалась, конечно, – ответил Рональд. – У себя сидит. Я отцу позвонил, но они его не…
Нэнси метнулась в детскую, схватила Энни, развернула к себе… Она и впрямь была напугана.
– Сволочь! – тяжело задышала Нэнси и вдруг ясно вспомнила Левадовски с его теорией о зависти к пенису, и внутри у нее полыхнула ярость. – Недоноски!
Нэнси посмотрела на часы и с трудом подсчитала, что до возвращения Джимми со службы осталось порядка сорока минут. Встала, нетвердым шагом спустилась в кладовую и начала разбирать коробки – одну за другой. Старое бальное платье, шляпки, бесчисленные, любовно переложенные бумагой туфли – еще с шестого класса и наконец – главная.
Нэнси посмотрела на коробку невидящим взглядом, потянула за розовую ленточку и сняла пыльную, вдавленную внутрь крышку. Выбросила кучу разноцветного шелкового тряпья и замерла. Перед ней на самом дне коробки лежала матово поблескивающая вороненой сталью «беретта».
Трясущимися руками Нэнси распечатала лежащую рядом упаковку и высыпала тяжелые маслянистые патроны в ладонь. С трудом вытащила обойму и начала ее снаряжать – патрон за патроном, именно так, как однажды научил ее старший брат.

***

Салли готовился основательно. Он понимал, что вплоть до темноты, пока солнце не село, его жертва никуда не денется, – лишь бы не приехали копы. А потому он отогнал машину в сторонку, вытащил и разложил на сиденье весь свой инструмент и задумался.
Салли знал, что впадет в это состояние, когда, кажется, сам господь управляет его рукой, сразу, как только начнет. А здесь, практически в центре города, это было опасно. Но с чего‑то начинать было надо.
Он вздохнул, сунул в карман бритву и выбрался из машины. Миновал магазин, продрался сквозь заросли подступившего к дороге парка и присел на бугорке. Отсюда его будущая жертва всевышнему была видна как на ладони.
Салли глянул в сторону солнца. Оно уже почти садилось.
«Дождусь темноты, – решил он и почувствовал, что уже плывет по волнам настигающего его предчувствия наслаждения, – и будь что будет!»

***

Нэнси припарковала машину за два квартала от школы. Взяла сумочку и обнаружила, что сломала ноготь, но где и когда, вспомнить не сумела. Глубоко вздохнула и, преодолевая дрожь в коленях, выбралась из машины. Оглянулась по сторонам, по возможности негромко захлопнула дверцу и нетвердым шагом прошла остаток пути. Намеренно создавая себе алиби, если что‑то пройдет не так, заглянула в магазин, купила колы и сухой торт, стараясь не выдать своего лихорадочного состояния, очень мило поболтала с хозяином, а выйдя из магазина, обогнула его и в считанные секунды оказалась в огромном пришкольном парке.
И вот здесь она словно вернулась в тот самый супермаркет, в котором похитила икру. И только потому, что сумерки, заросли терновника и толстенные стволы разновозрастных деревьев скрывали ее от посторонних взглядов, никто не сумел бы увидеть, как, шатаясь и хватаясь за деревья, будто пьяная, и периодически закатывая глаза от настигающего ее наслаждения, мать двух детей и примерная жена полицейского бредет к школе.
Восторг преодоления самой себя пронизывал ее всю – от темечка до копчика. Восторг делал ее дыхание хриплым и прерывистым, а сознание неясным. Восторг почти парализовал конечности и застрял в желудке огромным горячим комком. Восторг овладел ею, как чужой властный мужчина, – безо всяких условий и целиком.
Она оцарапалась о голые колючие ветки сухих, но так и не вырезанных с осени кустов терна. Она несколько раз поскользнулась на влажной, остро пахнущей древесным тленом земле. Она едва видела, куда идет, но когда впереди замаячил просвет, Нэнси поняла: все! Она не станет потакать себе в такую минуту.
Нэнси прислонилась лбом к шершавой прохладной коре огромного клена, сунула руку в сумочку и вытащила пистолет. Преодолела мгновенный, почти экстатический прилив эмоций и щелкнула затвором. Заставила себя пройти еще два десятка шагов и замерла. Вертящий головой по сторонам, словно филин в ночи, Тальбот – вечный позор и проклятие этого города с вечно приспущенными штанами – все еще стоял здесь, на самом краю огромного парка и наискосок от парадного подъезда единственной городской школы.
Нэнси на секунду стало дурно.
«Господи! Что я здесь делаю?!»
Словно защищаясь от того, что хотела сделать, она повторила эту фразу один раз, второй, третий, десятый… но ответ не приходил, и Нэнси всхлипнула, опустила пистолет и обессиленно прижалась лицом к широкому шершавому стволу.
Все, чему ее учили всю ее жизнь, восставало против стрельбы по человеку.

***

Салли ждал недолго. Солнце стремительно скатилось и упало за линию горизонта, и бог сначала овладел его оглушительно застучавшим сердцем, затем погнал кровь по жилам, а затем перед глазами поплыли красные и голубые пятна, и Салли встал с прохладной и сырой земли, покачнулся, сунул руку в карман, вытащил и открыл отточенную до немыслимой остроты бритву и с выпученными от переполняющего его божьего гнева глазами двинулся вперед, прямо через кусты.

***

Когда неподалеку затрещали кусты, Нэнси вздрогнула и очнулась. Тальбот деловито натягивал штаны, явно собираясь домой, чтобы прийти сюда завтра, послезавтра, через неделю, через год… и тогда Нэнси взбеленилась.
– Сволочь!
Она прикусила губу и стремительно перебралась к следующему толстенному стволу. Оценила расстояние и вдруг отметила, что этот давно перезрелый Тальбот одет по самой последней моде. Он вообще выглядел таким успешным и самодовольным, что Нэнси окончательно протрезвела, и все ее существо наполнила ясная, холодная ненависть. И тогда она медленно опустилась на одно колено, взяла «беретту» обеими руками, постаралась немного расслабить плечи, прицелилась и плавно – в точности, как учил ее старший брат, – надавила на спусковой крючок.
Вспышка ее ослепила, и некоторое время Нэнси так и стояла на одном колене с вытянутыми вперед руками, растерянно моргая и словно пытаясь сообразить, что это, собственно, было… а потом из темноты там, впереди, раздался отчаянный крик невыносимой боли, и она как очнулась.
– Господи Иисусе! Спаси и сохрани! – подхватилась Нэнси, вскочила и, не разбирая дороги, на застревающих в сырой земле каблуках помчалась назад через парк. Выскочила к магазину, резко остановилась, отряхнула испачканное землей колено и, стараясь выглядеть спокойной, подошла к машине. Открыла дверцу и забралась внутрь.
Некоторое время она так и сидела – с колотящимся сердцем и судорожно стискивающими сумочку с черной «береттой» внутри пальцами. А потом собралась, заставила себя завести машину и медленно, осторожно выехала со стоянки.
«Я должна была это сделать, – безостановочно твердила она себе, – я должна была…»
Но поверить в это до конца так и не получалось.

***

Когда прогремел отдавшийся эхом от школьных стен выстрел, Салли даже присел от неожиданности и тут же увидел, как его несостоявшаяся жертва неестественно, как в замедленной съемке, загребает руками и хватает воздух ртом, а затем, истошно вопя, валится на землю.
– Что? Как так? Подожди!
Салли метнулся вперед, преодолел разделявшие их два десятка футов и замер. Его законная добыча с так и не застегнутыми до конца штанами отчаянно вопила, катаясь по земле и брызгая кровью.
Недоумевающий Салли стремительно огляделся и увидел – ее!
– Ты?!
Та, за которой он сюда приехал, по‑женски неловко, на подламывающихся каблуках бежала прочь, а в ее правой руке угрожающе чернел небольшой пистолет.
Прогоняя это наваждение, Салли тряхнул головой, заставил себя собраться и тут же услышал, а затем и увидел мчащуюся к нему полицейскую машину.
– Черт!
Он торопливо сунул бритву в карман и рванул вслед за только что скрывшейся среди черных стволов немолодой блондинкой. Пересек весь парк наискосок, с усилием продрался сквозь колючие кусты, перепрыгнул через подвернувшийся под ноги неглубокий ров и кубарем вывалился на асфальт.
– Ни с места! Руки за голову!
Салли привстал на одно колено и поднял взгляд. Перед ним стояла одетая в полицейскую форму рыжая, крепко сбитая женщина.
– Руки за голову, я сказала! – рявкнула эта шлюха, и Салли, преодолевая себя, подчинился и опустил взгляд в асфальт. Ему было стыдно.
Кто‑то в форме скользнул мимо него, а в следующий миг на его запястьях щелкнули наручники – первый раз в жизни!

***

Когда Нэнси вернулась домой, до прихода мужа оставалось не более четверти часа.
– Рональд! – подрагивающим от напряжения голосом с порога крикнула она. – Ты уроки сделал?!
– Сделал, мамочка, – масленно отозвался Ронни. – И Энни тоже помог.
«Гаденыш!» – мысленно ругнулась Нэнси, сразу же вспомнив, отчего он такой покладистый, и кинулась на кухню. Вытащила из холодильника цыпленка, помыла, кое‑как смазала его приправами и сунула в духовку. Начала быстренько строгать овощи для салата, но уже сама видела – не успевает. Приготовила десять тысяч оправданий, как вдруг осознала, что сегодня можно не торопиться. Вся городская полиция теперь там, в парке.
«Господи Иисусе, помоги!» – взмолилась она, схватила так и лежащую на стуле сумочку и помчалась в кладовку – прятать «беретту».

***

Бергман прибыл к школе минуты через три – еще медики не подъехали – и сразу же подозвал к себе произведших задержание Джимми Дженкинса и Роуз Лестер.
– Молодцы, ребята.
Полицейские расцвели.
– Оружие нашли?
Подчиненные мигом приуныли.
– Бросил, наверное, сукин сын… – предположил Джимми.
Бергман вздохнул, поощрительно похлопал его по крепкому плечу и подошел к задержанному – поставленному на колени лицом к капоту пухлому белобрысому парню. Присел на корточки, взял его за широкую шею и с усилием развернул лицом к себе.
– Куда пистолет дел?
Парня затрясло.
– Н‑не было у м‑меня п‑пистолета.
– А бритва тебе зачем? – подошла сзади Роуз.
– Бритва? – удивился Бергман. – А ну, покажи…
Роуз протянула Бергману изъятый «бритвенный прибор», и тот понимающе хмыкнул. Рукоять любовно усилена пластиковыми плашками с выемками для пальцев, а лезвие… Бергман прищурился и усмехнулся.
– Да‑а… Судя по зазубринам, ты, красавец, этой бритвой не одного человека порезал… Так?
Парень упрямо мотнул головой.
– Никого я не резал. Да и этого… вашего… кто‑то другой подстрелил. А я… я помочь хотел человеку…
Копы дружно хохотнули.
– Если помочь хотел, так зачем бежал? – наклонилась Роуз.
– Испугался… – буркнул задержанный. – Чего тут непонятного?
Бергман тяжело поднялся и ободряюще кивнул Джимми.
– Продолжайте, ребята. А я, пока не увезли, с пострадавшим поговорю.
Он развернулся, дисциплинированно прошел вдоль растянутой вокруг всего парка полосатой полицейской ленты, миновал группу сбежавшихся зевак и склонился над бледным, как покойник, Тальботом.
– А я тебе говорил, доиграешься… пуэрториканцы за такое могли тебе и член отрезать.
Псих болезненно поморщился, но промолчал.
– Кто тебя подстрелил? Видел?
– Я… не уверен… – ответил тот и снова поморщился. – Кажется, женщина.
– Женщина? – оторопело поднял брови Бергман. – Ты уверен?
– Нет, – мотнул головой пострадавший. – Я просто видел голые ноги… как из‑под юбки.
Бергман язвительно усмехнулся и, прозрачно намекая на манеру пострадавшего шататься без штанов, презрительно добавил:
– Или как у тебя.

***

Джимми пришел довольно поздно, когда дети уже спали.
– Слышала? – с порога спросил он.
– Что? – невольно отвела глаза Нэнси.
– Этого дурака Тальбота подстрелили.
– Насмерть? – окаменела она.
– Если бы, – усмехнулся Джимми и подошел к раковине – сполоснуть руки. – В колено.
«Жаль!» – с неожиданно проснувшейся злостью подумала Нэнси. Она целилась намного выше.
– А кто стрелял? – набравшись отваги, поинтересовалась она.
Джимми язвительно хохотнул.
– Хороший вопрос! Бергман все управление собрал, чтобы это выяснить. Одного мы с Роуз, правда, задержали…
Нэнси обмерла.
– Но, похоже, Бергман его отпустит… старый пень! – с явным сожалением закончил Джимми, а затем неожиданно подошел и обнял ее. – Как ты сегодня? В настроении?
Нэнси расцвела счастливой улыбкой. Ей даже не пришлось прислушиваться к себе. Она уже часа два была в настроении и еще каком!

***

Начальник городской полиции Теодор Бергман прибыл в приемную мэра города Хьюго Тревиса уже за полночь.
– Докладывай, – мрачно распорядился Тревис.
Бергман подобрался. То, что мэр даже не предложил присесть, было неважным признаком.
– Ранение у Тальбота. довольно серьезное, раздроблена коленная чашечка. Если не повезет, могут ногу отрезать…
– Лучше бы ему член отрезали! – раздраженно оборвал его Тревис. – Ты по делу докладывай!
Бергман прокашлялся и покачал седой, лысеющей головой. Мэр снова тревожился о своей политической судьбе, и, следовало признать, небезосновательно.
Проблемы начались, когда город, а точнее, его теневую часть, начали помаленьку захватывать колумбийцы. Уставшие работать на кондитерской и табачной фабриках за гроши колумбийские женщины все чаще становились на панель, а фамилии дерзких колумбийских парней все чаще попадали в полицейские сводки, и это еще полбеды. Город медленно, но верно становился перевалочной базой для кокаина, что притягивало к местной верхушке нездоровое внимание федеральных властей. Но главное, – и Бергман это чувствовал, – в городе вовсю назревал новый передел сфер влияния. Оценить недавнюю перестрелку итальянских и колумбийских бойцов иначе было сложно.
– Ну? – напомнил о себе мэр, и Бергман развел руками.
– Пока оснований считать, что колумбийцы хотят подвинуть итальянцев, нет.
– Агентов опросить успел? – сварливо поинтересовался мэр.
Бергман кивнул.
– Всех. Они твердят то же самое: Карлосу война не нужна. А недавняя перестрелка в карьере – просто недоразумение.
– Ничего себе недоразумение… – проворчал мэр и вдруг бросил в сторону начальника полиции испытующий взгляд. – Слушай! А это… не ты их стравить пытаешься?
Бергман старательно подавил мгновенно вспыхнувший приступ ярости.
– Вы же знаете, сэр, я закон соблюдаю. Сумею посадить – посажу, но стравливать… не мой стиль.
Мэр досадливо крякнул.
– А то смотри; мне здесь война без надобности.
Бергман понимающе кивнул. Ему самому война кичливых «латинос» с одним из самых сильных этнических кланов города была ни к чему. К тому же итальянцы все более отходили от нелегального бизнеса, а в последнее время и вовсе, как по команде, переключились на скупку автозаправок, организацию пиццерий и даже основали собственную сеть аптек «Маньяни Фармацевтик».
«Ах, если бы все шло так и дальше!» – вздохнул Бергман.
Он знал, что в рапорте этого не напишешь, но у него было чувство, будто в какой‑то момент город как сглазили. Причем недавно… и теперь он постоянно ждал беды – даже не зная, откуда, просто ждал и все! И, словно подтверждая эту его мысль, мэр тоже печально вздохнул, достал из стола бутылочку коньяка и жестом пригласил присаживаться.
– Знаешь, Тедди, что‑то мне в последнее время неспокойно. С итальянцами‑то я сам поговорю; думаю, проблем не будет. Но вот колумбийцы… ты бы встретился с Карлосом…
Бергман непроизвольно напрягся, но тут же взял себя в руки и принял протянутую мэром рюмочку с коньяком.
– Поговори с ним лично, – продолжил мэр. – Объясни, так сказать, расклад. Чтобы до этого придурка дошло.
Бергман пригубил коньяк и задумался. Назначить встречу главе местного колумбийского клана было несложно. Вот только будет ли толк? Начальник городской полиции отлично понимал, что остановить колумбийцев на их пути к доминирующему положению в городке почти невозможно – раньше надо было действовать. И не на этом уровне. А сегодня… сегодня кокаина в сотнях подземных тайников посреди бескрайней пустыни было столько, что, случись такая нужда, его хватило бы использовать вместо цемента.
Разумеется, большая часть попадавшего в Техас кокаина была транзитной и, по данным ФБР, предназначалась для переправки на северо‑восток страны – в Бостон, Филадельфию, Нью‑Йорк… Но исключать то, что Карлос или кто‑нибудь из его приспешников рано или поздно попытается вытеснить с местного наркорынка итальянцев, Бергман бы не стал. А это в любом случае означало войну – жуткую и беспощадную.
– Хорошо, – кивнул он. – Я поговорю с Карлосом. Но, сами понимаете, многого обещать не могу.
– А я и не хочу, чтобы ты обещал, – покачал головой мэр. – Я хочу, чтобы ты делал.

***

Копы отпустили Салли только в десять часов утра следующего дня, и в половине одиннадцатого, с опозданием в четыре с половиной часа он стоял перед хозяином заправки.
– Где был? – недобро поинтересовался итальянец.
– Прости, босс, – смиренно склонил голову Салли. – В Сан‑Антонио к подруге ездил, а на полпути колесо спустило.
– Запаску надо возить, – недовольно проворчал итальянец. – Смотри, это в последний раз.
– Я все понял, босс, – благодарно улыбнулся Салли и кинулся наружу – протирать стекла и приносить из закусочной заказы.
Он был счастлив. Эта великолепная в своей безбожное™ шлюха была здесь, а значит, их встречу разделяет всего ничего, от силы пара недель. А то, что она вырвала у него из‑под носа его законную добычу, лишь прибавляло ему ярости и сил, ибо ни судить, ни карать она никаких прав не имела и теперь должна была поплатиться и за это. Рано или поздно. И обязательно страшно.

***

Следующие три дня Нэнси была почти счастлива. Ей не приходилось более бояться хотя бы за Энни, и – бог мой! – как же она переживала за себя! Уже на следующий день после покушения на извращенца Джимми сказал ей, что место, откуда стреляли, определено идеально, и более того, следствие абсолютно убеждено, что неизвестный стрелок – женщина!
– Откуда это известно? – ощутила в животе знакомый сладостный комок из смеси восторга и ужаса Нэнси.
– Каблуки, – лаконично ответил Джимми. – Там вокруг все истоптано. Даже вес ее примерно известен – фунтов сто тридцать, как у тебя.
Экстатический комок внутри дрогнул и начал расти, распространяясь во все стороны, словно чернильное пятно на поверхности воды.
– Понятно, что эта сволочь Тальбот не хочет раскалываться! – хмыкнул Джимми. – Говорит, не видел, кто именно в него стрелял… трясогузка чертова!
Едва переступая ватными от сладкой истомы ногами, Нэнси подошла к столу и поставила перед мужем традиционного цыпленка и села рядышком – слушать. А той же ночью почуявший это ее томление Джимми снова и снова был на высоте.
Но это эфемерное счастье оказалось недолгим и нестойким. Энни от встречи с преследовавшим ее до самой школы Тальботом отходила с большим трудом. А Ронни… не прошло и двух дней, как Рональд снова ощетинился на нее – уже третий раз за последние полгода, а однажды и Джимми вернулся со службы потухший и бессильный – как обычно.
– Замучил меня этот Бергман, – мрачно сообщил Джимми. – Сам ничего сделать с этими Маньяни не может, а с меня требует.
– А что случилось?
– Кто‑то старшеклассника порезал, – отмахнулся Джимми. – И, главное, никто ничего не видел и не знает! Молчат, сукины дети!
Нэнси побледнела и кинула быстрый взгляд в уткнувшегося в учебники Рональда. В школе определенно что‑то происходило, и Рональд наверняка совершенно точно знал, кто к этому причастен.
«Может, сказать ему о Ронни? – поджав губы, подумала Нэнси и сама же себя одернула: – Только не ему. Сама что‑нибудь придумаю».
Она дождалась, когда муж сядет за стол, и тихонько присела напротив. Она уже знала, что сегодня между ними снова ничего не будет.

***

Ночь прошла, как один большой кошмар. Нэнси вскакивала в холодном поту, судорожно искала тапочки, а затем брела на кухню, открывала холодильник и доставала очередной пакет сока. Пила, понемногу приходила в себя и признавала, что без профессиональной помощи ей все‑таки не обойтись.
Жажда отмщения, обуявшая Нэнси, едва она поняла, что у Рональда снова появились какие‑то таинственные проблемы в школе, а специально поставленный на пост у школы и не могущий ничего сделать Джимми ходит по дому мешок мешком, пугала ее все сильнее.
Снова и снова Нэнси представляла себе, как она ставит машину возле магазина, идет через сумрачный заросший школьный парк, достает черную «беретту» и стреляет – неизвестно в кого, но уж точно наповал. И едва в голове гремел выстрел, она вздрагивала и приходила в себя. Становиться убийцей Нэнси не хотела.
Но главное, чем навязчивее были эти мечтания, тем сильнее она была склонна согласиться с мистером Левадовски – с ней что‑то не в порядке. А когда прошла ночь и наступило утро, Нэнси, как всегда, проводила мужа на работу, а детей – в школу, выгребла все свои наличные деньги, взяла машину и поехала в Хьюстон.

***

До Хьюстона она добралась быстро, часа за три, но вот затем ее как застопорило, и вместо того, чтобы сразу отправиться на прием к психоаналитику, Нэнси принялась ходить по магазинам.
«Еще немного, и я иду к Левадовски, – хищно поглядывая на полки и едва удерживаясь от того, чтобы повторить однажды опробованный трюк с икрой, как заведенная твердила она. – Еще немного, и я иду к Левадовски…»
– Вам помочь, мэм? – иной раз подходил к ней продавец.
– Исчезни, – мрачно отзывалась Нэнси и почти насильно заставляла себя покинуть очередное «гнездо разврата».
Но шли часы – первый, второй, третий… – а решимости оставить это опасное занятие и сделать то, зачем она приехала, не прибавлялось. И в какой‑то миг Нэнси признала, что если не сумеет заставить себя переступить порог стильного кабинета мистера Левадовски сегодня, то, скорее всего, не переступит его уже никогда.

***

Этот день для Скотта Левадовски сложился на удивление удачно. С самого утра пришел его вечный пациент Салли – глубоко верующий и на удивление порядочный, невзирая на необразованность, парень.
Прерывающимся от волнения голосом Салли поведал, что он наконец‑то встретил женщину своей мечты, и добрых два часа Левадовски разбирал с ним отличия между этой, похоже, действительно подходящей для Салли женщиной и остальными – теми, которых он знал прежде.
– Знаете, док, – лежа на кушетке с закрытыми глазами, умиротворенно улыбался Салли, – теперь я согласен, что женщина может в себе нести загадку. Я правильно понял вашу мысль, док?
– Вообще‑то, я имел в виду загадку ваших отношений с мамой, – уклончиво кивнул Левадовски и не выдержал – напомнил: – Она ведь нами так и не решена…
– Так я о том и говорю! – с жаром подхватил пациент и промокнул несвежим платком хронически слезящийся глаз. – Ведь зачем‑то господь позволяет женщине нести в себе загадку?! Ведь так?
– И какой из этого вывод? – поддержал порыв пациента Левадовски.
– Главное, чтобы она в страхе божием жила! – разве что не заикаясь от волнения, выпалил пациент. – Ну, и… не гадила чтоб чересчур… Правда ведь, док?
– Продолжайте, – ободряюще кивнул Левадовски.
– Скажем, если она пытается тебя зарезать или заехать ногтем в глаз, так зачем такая женщина нужна? Мне от нее будут одни неприятности… А вот если без разрешения взяла машину, так это можно и простить… на первый случай. Можно ведь за это простить, док?
– Думаю, да, – поддержал энтузиазм христианского всепрощения Левадовски. – Продолжайте…
Салли внезапно помрачнел.
– А вот если она стреляла в кого, это уже нехорошо… не по‑божески. За это рано или поздно ответить придется.
Левадовски вздохнул. Тени трудного детства преследовали его пациента до сих пор.
– А что для тебя теперь главное, Салли? – искренне заинтересовался он, одновременно грамотно уводя разговор в сторону от опасной темы.
Салли надолго задумался.
– Я думаю, док… главное, чтобы она из приличных была… ну‑у… чтобы не из распоследних. Такая ведь и понять может, что была не права… и прощения попросит… в конце… Правда ведь, док?
Левадовски улыбнулся и пометил несколько строчек в своем рабочем блокноте – там, где он обычно отмечал успехи, – аккуратной галочкой.
Его любимый пациент все еще страдал явными искажениями логики, как, например, это его странное упоминание о том, что женщина может попросить прощения в конце. В конце чего? Левадовски этого не знал, но весь его опыт говорил: начни расспрашивать, навязывая непосильную для едва ступившего на путь душевного оздоровления и равновесия пациента дискуссию, и он снова закроется, как потревоженная устрица, возможно, недели на две, а то и на три.
«А так… – доктор Левадовски глянул на целый столбик аккуратных галочек, – а так, медленное, но верное исцеление налицо».
Это было непросто – выросшему в трущобах, да еще без отца Салли патологически не везло на женщин. Первая же, которой он, пусть и не без труда, рискнул предложить свое общество, в сильно нетрезвом виде порезала мальчишку горлышком от пивной бутылки, да так, что врачам пришлось наложить восемнадцать швов.
Вторая – видно, по неосторожности – ударила Салли ногтем в глаз, отчего бедный парень, и без того не избалованный женским вниманием, сделал неожиданный и научно небесспорный, но житейски оправданный вывод, что все бабы – продажны и хотят в обмен на доступ к телу только одного – денег и комфорта. А когда не получают ни того, ни другого, буквально звереют.
Конечно же, дело было не в женской продажности и даже не в распущенности. Сейчас, когда женским телом торгуют едва ли не на каждом углу, это проблема почти всеобщая. Главная беда Салли была в том, что никогда не отличавшийся ни умом, ни красотой, да еще и выросший в трущобах он и подруг себе выбирал соответствующих… Само собой, раньше или позже назревал конфликт между его моральными и эстетическими требованиями к женщинам и тем, что они могли и хотели дать ему реально.
Левадовски вздохнул. Пожалуй, только теперь, спустя много часов терпеливой работы квалифицированного терапевта, до Салли стало доходить, что женщину следует искать среди более‑менее приличных слоев общества.
– Вот и все, док, – закончил рассказ пациент, и Левадовски удовлетворенно кивнул.
– Расскажите мне об этой женщине, Салли…
Пациент мечтательно улыбнулся.
– Она превосходная шлюха… в смысле, я хотел сказать, женщина, док. Как раз то, что надо.
Левадовски мысленно чертыхнулся. Несмотря на все его усилия, Салли так и не привык автоматически использовать социально приемлемые термины и постоянно срывался, именуя женщин шлюхами и тварями, невзирая ни на возраст, ни на социальное положение.
– Она красива?
– Очень, – сказал пациент.
– Умна?
Салли на секунду задумался.
– Наверное… хитрющая, это точно!
– Опрятна?
– О, да! Чистенькая шлюха. Пока я кресло тряпкой не протер, в машину не садилась.
Левадовски хмыкнул. Салли определенно многому научился, и это его, как врача, безусловно радовало.
– Так вы назначили ей свидание? – поинтересовался он.
– Пока нет, – печально вздохнул Салли. – Она всегда так быстро уходит…
– Но она знает о ваших чувствах к ней? Вы дали ей это понять?
Салли задумался.
– Думаю, да, док. И знаете, что еще… я теперь, как вы и учили, стараюсь смотреть на все, – Салли на секунду задумался и все‑таки вспомнил это слово. – Ах да! С оптимизмом!
Левадовски галочкой пометил в рабочем блокноте еще один пункт и решил, что пора закругляться.
– Поясните, Салли. Что вы имеете в виду под «оптимизмом»?
Салли, не открывая глаз, хитровато улыбнулся.
– Господь мне все равно поможет. Господь ведь меня и от неправедного суда спас, и женщину эту дал, а главное, к вам привел.
Левадовски удовлетворенно крякнул и не без труда выпроводил изрядно подзадержавшегося на кушетке пациента за дверь. А потом к терапевту пришла вечно опаздывающая миссис Майлз, и он добрых два часа разбирал с ней, в чем кроется проблема ее отношения к ведению домашнего хозяйства. А потом был короткий перерыв на обед, и вот тогда, словно снег на голову, на него обрушилась эта Нэнси Дженкинс.
– Давайте попробуем еще раз, мистер Левадовски, – с трудом выдавила она. – А то мне что‑то неспокойно.
Левадовски выдержал долгую, на полминуты, паузу и только тогда сменил гнев на милость.
– Хорошо, миссис Дженкинс. Только давайте без этих ваших фокусов.
Нэнси сосредоточенно прикусила губу и кивнула.

***

Она прилегла на кушетку и еще до того, как доктор собрался с духом, чтобы начать сеанс психотерапии, произнесла то, что ее мучало больше всего:
– Я боюсь себя, мистер Левадовски.
– А что случилось? – нахмурился терапевт.
– Недавно я стреляла в человека.
Левадовски замер. В таком ему еще не признавались.
«В полицию позвонить?»
– Убить не убила, – со вздохом продолжила Нэнси, – только ранила… но мне страшно.
Левадовски шумно глотнул.
– И… чего вы боитесь?
– Мне хочется выстрелить еще раз. А я знаю, что это грех.
Левадовски тряхнул головой и возбужденно зашагал по кабинету.
– Я так и знал…
– Что? – приподнялась на кушетке Нэнси. – Что вы знали?
– Пистолет, – резко остановился он. – Вы никогда не задумывались о том, что пистолет имеет фаллическую форму?
– Чего? – широко открыла глаза и растерянно моргнула Нэнси.
– Закройте глаза и слушайте, – властно распорядился терапевт и с воодушевлением продолжил: – Вы, а точнее, ваше детское начало, Нэнси, пытается присвоить себе типично мужские функции.
– А‑а‑а…
– Молчите! Я еще не кончил.
Нэнси послушно сомкнула губы и превратилась в слух.
– Так вот. В то время, как ваше взрослое начало, точно знающее о своей нормальной женской судьбе, боится и отговаривает вас от необдуманных действий, ваше детское начало до сих пор отчаянно завидует отцу и братьям, – голос терапевта все возвышался и возвышался, поднимаясь до самых патетических нот, – завидует их мужской силе, их власти и отваге, самой их фаллической природе…
Нэнси опасливо приоткрыла один глаз. Скотт Левадовски стоял к ней лицом, но ее не видел. Уставясь куда‑то вверх, под потолок, он так энергично взмахивал руками, словно пытался жестами выразить всю красоту и мощь возбужденных мужских гениталий.
Она терпеливо ждала – пять минут, десять, пятнадцать, а он все говорил и говорил, все громче и громче, пока наконец его голос не возвысился почти до фальцета.
– Вам не нужно завидовать фаллосам, Нэнси! Вам нужно просто понять и принять свою женскую природу! Свою подчиненность, если хотите… и даже, я не побоюсь этого слова, свою вторичность! Только тогда вы постигнете счастье и гармонию! Только тогда!
Нэнси криво улыбнулась, а терапевт вдруг словно пришел в себя, растерянно огляделся и машинально поправил сбившийся на сторону галстук.
– Все. Приходите завтра и лучше, если прямо с утра. До свидания, миссис Дженкинс. И, кстати, вы оставили моей секретарше чек?

***

От мистера Левадовски, получив недвусмысленное поощрение всего, что делает, Салли вышел необычно воодушевленным. Не теряя времени, он съездил на прежнее место работы, после недолгой, но весьма экспрессивной дискуссии получил у грека полный расчет, а затем, разминувшись с новеньким «Фордом» Нэнси Дженкинс всего‑то на две‑три минуты, выехал из Хьюстона.
Вдоль дороги голосовали бесчисленные, разодетые во все яркое, словно канарейки, шлюхи, но Салли только улыбался и проезжал мимо. В день отгула он себе наметил дела поважнее случайных встреч.
Во‑первых, следовало зайти в храм божий, а затем, с помощью и под прямым покровительством отца нашего небесного начать целенаправленное очищение указанного ему господом города от скверны. И главное: параллельно он должен был начать планомерные поиски этой блондинки.
Безмятежно напевая «Хвалу», Салли достаточно быстро миновал Сегин и Сан‑Антонио, въехал в раскаленный от полуденной жары городок и сразу же отправился в храм. Долго и напряженно молился, а едва вышел из божьего дома, как сразу же увидел Знак. Смуглая – явно из «латинос», одетая в вызывающе праздничное светло‑голубое платье девица стояла буквально в двухстах футах от этого святого места.
Салли перекосило, такого откровенного богохульства он не терпел. Он быстро и внимательно огляделся по сторонам. Белая от зноя улица была совершенно пуста, и вообще, на что в такой час рассчитывала эта глупая шлюха, было неясно, – разве что на исполнение предначертания своей судьбы.
«Ну, ладно… я тебе устрою…»
Он стремительно прошел к стоянке, сел в такой же раскаленный, как и весь этот город, автофургон и, утирая пот, подъехал к будущей жертве.
– Покатаемся?
– Пятьдесят баксов, – лаконично отозвалась шлюха, и Салли широко улыбнулся.
– Годится. Но делаешь все, что скажу.
Мокрая от пота девка окинула его усталым взглядом, на секунду задумалась и подошла к машине.
«Есть!» – понял Салли и, стараясь не показывать своих глаз, помог открыть помятую дверцу.
Он уже придумал для нее свой, особый способ познать гнев божий во всей его мощи, но не хотел, чтобы она почувствовала это до срока.
– Садись. Ко мне поедем – там прохладнее.
В ее черных круглых глазах на миг мелькнул живой интерес.
– А душ есть?
Все так же стараясь не смотреть ей в глаза, Салли безмятежно рассмеялся и облизнул соленые горячие губы.
– Откуда в моем вагончике душ?! – он сделал вид, что задумался. – Разве что в гараж сходить – там труба… и правда, поехали в гараж… хоть ополоснемся.
Девка энергично закивала. Она была готова поехать куда угодно, лишь бы прочь из этого пекла.

***

То, что визит к именитому врачу снова оказался для нее напрасным, совершенно выбило Нэнси из колеи. Некоторое время она сама не своя бродила по городскому хьюстонскому парку, бессмысленно пересчитывая деревья, затем забрела в кофейню и, пытаясь привести себя в норму, пила крепчайший турецкий кофе почти до одурения.
– Фаллос… детское начало… – бормотала она себе под нос. – И почему я должна этому завидовать?
Да, она любила чувство риска, но при чем здесь фаллос ее отца? Или даже братьев…
Ответа все не было, и в конце концов Нэнси расплатилась, выбралась на горячий весенний воздух и решила, что нечего мучить себя тем, чего нет и никогда не было, а значит, пора ехать домой.
Чтобы не возвращаться из Хьюстона совсем уж без ничего, она все‑таки разрешила себе зайти в магазинчик – «последний разок» и с самыми праведными намерениями. После двух часов примерок и борьбы с собой, со вздохом пересчитав нетолстую стопку двадцаток, она купила красные модельные туфли и уже собиралась уходить, как вдруг заметила тончайшее и тоже алое платье – из разряда тех, что она видела на жене губернатора штата.
По ее спине прошел мгновенный озноб. Затем ее бросило в жар, а сердце заколотилось чуть ли не вдвое быстрей. Нэнси хотела это платье, но она не хотела за него платить; она хотела его просто взять – своевольно и незаконно, так, как мужчина порой берет женщину.
«Чертов Левадовски! – раздраженно подумалось ей. – И здесь привиделся! Встречу – убью!»
А тем временем ноги уже вели ее к стеллажу, руки словно сами по себе ощупывали ткань, а глаза украдкой поглядывали в сторону собравшихся у кассы продавцов. И спустя еще пару секунд она стремительно сунула платье за пазуху и почувствовала, как по всему телу прошла сладостная томная волна.
«Господи, что ты делаешь, Нэнси?» – мелькнула запоздалая мысль, но она уже шла к выходу.
– Всего хорошего, я к вам еще заеду, – помахала Нэнси столпившимся возле кассы продавцам, обмирая от ужаса и восторга.
– Всегда будем рады, мэм, – синхронно, словно механические китайские болванчики, закивали те с фальшиво‑дружественными лицами.
Нэнси медленно, растягивая удовольствие, вышла из стеклянных дверей, глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и застыла. Высоко‑высоко в бездонном синем небе висели тонкие перистые облака, пахло свежей весенней листвой, яростно сигналили застрявшие в пробке машины, и мир был прекрасен, как в первые дни творения.
И тут ее жестко взяли под локоток.
– Не торопитесь, мэм.
Нэнси медленно обернулась. Рядом стоял высокий крепкий мужчина с пышными черными усами и внимательным, цепким взглядом.
– Томас Квинси, служба охраны, – представился мужчина. – Покажите мне, что у вас за пазухой.

***

Нэнси оставалась в шоке долго – с четверть минуты, но едва цунами, смешанное с восторгом ужаса, отхлынуло, а сознание прояснилось, уперлась – так жестко, как могла.
– А почему только за пазухой? Может, еще и в трусы заглянешь? – зло поинтересовалась она.
– Вы не заплатили за вещь, мэм, – полностью проигнорировал выпад охранник.
– Ваше удостоверение, пожалуйста, – глотнув, потребовала Нэнси.
Охранник вытащил удостоверение и аккуратно, без хамства, поднес к ее лицу.
– Вы не имеете права меня задерживать, – понимая, что это лишь отсрочка, выпалила она.
– Хотите, чтобы я вызвал полицию? – спокойно предложил ей альтернативу охранник.
– Даже настаиваю, – уверенно кивнула Нэнси. По рассказам Джимми она хорошо помнила, что именно на этом ломается около трети охранников. Боссы не любили создавать своим магазинам известность задержаниями покупателей, пусть и вполне законными.
– Хорошо, – кивнул охранник. – Полиция, значит, полиция. Пройдемте в служебное помещение; оттуда и вызовем.
Нэнси стиснула зубы и попыталась высвободить руку. Пройти в служебное помещение означало снизить свои шансы вырваться раза в три.
– Прошу вас, мэм, – охранник стиснул ее локоть еще жестче и потащил к магазину. – Не создавайте себе ненужных проблем.
В мгновение ока Нэнси представила себе, что подумает, когда узнает о происшедшем, Джимми. Что скажут в школе Рональду и Энни… Внутри все перевернулось, а в горле застыл комок, – Энни было особенно жалко.
– Постойте… Томас, – теперь уже пытаясь выглядеть милой, повернула она разговор в другую сторону. – Не торопитесь. Или вот что… хотите, я вам денег дам?
Охранник приостановился и недоуменно повернулся к ней.
– Вы не понимаете, мэм… Это моя работа.
Нэнси болезненно сморщилась, и перед ней вдруг ярко, до мельчайших деталей вспыхнула картина: собрание женского клуба перемывает ей кости – один год, второй, третий… а мистер Левадовски на каждой публичной лекции приводит ее в качестве примера острой и, увы, так и не преодоленной зависти к фаллосам.
– Ну как хочешь! – сквозь стиснутые зубы выдохнула она. – Только не говори потом, что я не предлагала по‑хорошему.
Нэнси ухватила недоумевающего охранника за рукав, развернула «фасадом» к себе и – точь‑в‑точь, как она сама учила Энни, – сунула ему коленом в пах.
Мужчина охнул, выкатил глаза, и в следующий миг Нэнси выдернула руку из его клешни и рванула вниз по ступенькам магазина. На подламывающихся каблуках помчалась по тротуару, завернула за угол, к машине и забралась внутрь. Сердце отчаянно колотилось.
– Работа у него такая… – никак не попадая ключом в замок зажигания, бормотала она. – Значит, менять… работу пора!
Двигатель взревел, Нэнси выскочила на трассу и, нарушая все мыслимые правила дорожного движения и рискованно подрезая не в меру прыткую молодежь на хороших машинах, рванула так, словно уже уходила от полицейской погони. И – бог мой! – как же странно она себя чувствовала! Содеянное в третий раз в жизни преступление словно взломало невидимую клетку и наконец‑то раз и навсегда отрезало ее от нее же прежней – готовящей ужины, стирающей белье и выслушивающей жалобы. Это была свобода – и горькая, и желанная одновременно.

***

Бергман приехал на место убийства в четыре часа пополудни. Осторожно, стараясь не испачкать новенькие туфли, переступил через вытекшую из ворот заброшенного гаража лужу крови, подождал, пока глаза не привыкнут к полутьме, и наклонился над трупом.
– Бог мой!
Девчонке вряд ли было больше семнадцати. Она лежала на спине, раскинув руки в стороны и совсем без одежды – смуглая, стройная, может быть, даже красивая. Впрочем, утверждать это сейчас никто бы не взялся – лица практически не было: сплошная киселеобразная масса. А на животе… – Бергман склонился ниже и насторожился – это была раскрытая и уложенная обложкой вверх карманная Библия, простенькая, но неплохо изданная; из тех, что разносят по домам служители божьи.
«Странно…»
Глаза понемногу привыкли к полутьме гаража, и Бергман огляделся и невольно стиснул зубы. Разодранные клочки некогда голубого платья вперемешку с кровавыми сгустками были повсюду – на бетонном полу, на облупленных стенах, на старых дощатых ящиках в углу… Девчонка явно сопротивлялась.
– Ничего не трогал? – повернулся он к замершему рядом сержанту.
– Нет, сэр, – отозвался тот. – Но мне сказали, что эксперт из Сан‑Антонио уже выехал. Так что пальчики снимем. Ну… и личность попробуем установить. Пока заявлений о пропавших не поступало.
– Знаю, – кивнул Бергман. – Как думаешь… чем убили?
– Удавка… Я смотрел.
Бергман оторопел. Женщин, особенно «латинос», в этом городе убивали ежегодно, но чтобы удавкой? Он прищурился; последний раз это случилось аж в 1952 году, когда в город стали возвращаться первые ветераны корейской кампании. И убийцу тогда так и не нашли.
Ему стало нехорошо.
– А где этот мальчишка, который ее обнаружил?
– В соседнем боксе. Проводить?
Бергман кивнул и, переступая через кровь, прошел вслед за сержантом. На несколько секунд вынырнул в пекло дня и тут же с облегчением погрузился в полутьму соседнего, такого же запущенного бокса.
Мальчишка – чернявый и курчавый, лет десяти – сидел на поваленной набок столитровой бочке и немного испуганно таращил глаза.
– Это ты ее нашел?
– Угу.
– Кого‑нибудь рядом видел? Людей, машину… хоть что‑нибудь?
– Не‑а… – мотнул головой мальчишка. – Но я думаю, это кто‑то из клиентов платить не захотел.
– Чего‑о?! – оторопел Бергман.
– Это же Мария, – пожал плечами мальчишка. – Она на Карлоса работает. Ее все в нашем квартале знают.
Бергман схватился за сердце.
– Че‑орт! Этого мне еще не хватало!
Как раз сегодня, когда он должен был встретиться в девять вечера с Карлосом и рассчитывал на установление, пусть и временного, мира между группировками, убийство проститутки могло отрицательно повлиять на переговоры. О том, что кто‑то в полицейском управлении регулярно сливает Карлосу чуть ли не треть оперативной информации, Бергман знал.
Он повернулся к сержанту.
– Значит, так. Эксперты пусть работают, но уголовного дела до девяти вечера не регистрировать. А мальчишка… – Бергман глянул в сторону сидящего на бочке болтающего ногами единственного свидетеля, – мальчишку подержи здесь, а потом с собой возьмешь. И никуда от себя не отпускай.
– А что мне с ним делать? – возмутился сержант.
– В кино своди! – огрызнулся Бергман. – А ровно в девять отвезешь домой.
– Э‑э! Вы чего такое говорите?! – возмутился малый. – Я еще с легавым в кино не ходил!
– Потерпишь! – оборвал его Бергман. – Дотерпишь до вечера без капризов, он тебе доллар даст.
Сержант крякнул, но промолчал.

***

Нэнси остановилась только у дешевого придорожного мотеля рядом с таким же дешевым, но с претензией на роскошь казино и небольшим рестораном – страшно хотелось есть. Припарковала машину, прошла в ресторан, пересчитала оставшиеся деньги и заказала салат и хорошо прожаренный бифштекс с зеленью.
Она вовсе не была уверена, что здесь хорошо готовят. Судя по яростной ругани, которой осыпала официантку занявшая соседний столик толстая тетка с тремя подбородками и огромными безвкусными сережками в мясистых ушах, то, что здесь готовят, есть вообще невозможно.
Нэнси немного подумала и попросила принести красного вина – запить, если еда окажется совсем уж несъедобной.
– Мэм останется в мотеле? – поинтересовался юный, до неприличия вертлявый официант.
– Не твое дело, малыш, – обрезала она мальчишку. – Лучше проследи, чтобы мясо хорошенько прожарили. Или нет! Стой…
До Нэнси вдруг дошло, что она всю жизнь придерживалась одних и тех же привычек.
– Бифштекс принесешь с кровью.
– Как скажете, мэм, – нагло улыбнулся официант.
Нэнси проводила его недовольным взглядом и стала есть салат. В ней что‑то происходило, но пока она и сама не смогла бы сказать, что. Лишь одно Нэнси знала точно: она – настоящая – вовсе не та, кем ее видит ближайшее окружение.
Все они, включая именитого доктора Скотта Левадовски, были уверены, что Нэнси должна ходить по субботам в женский клуб, а по воскресеньям – в протестантскую церковь. Они знали, что миссис Дженкинс обязана быть примерной женой для давшего ей свою фамилию Джимми Дженкинса, вкладывая в это понятие необходимость ежевечерне ставить ему на стол цыпленка, а затем выслушивать его нытье. И они бы точно не позволили ей хранить в коробке из‑под обуви черную, тяжелую «беретту», мстительно дразнить озабоченных водителей и бить мужиков коленом в пах.
Вертлявый официант принес бифштекс, и Нэнси осторожно разрезала его пополам и подумала, что самое большее, что они готовы ей позволить, – это есть бифштекс с кровью. Вот такой, как сейчас.
Она аккуратно отделила сочащийся красным кусочек и осторожно положила его в рот. С минуту пожевала и равнодушно пожала плечами: ничего особенного – сырое оно и есть сырое.
«А некоторые говорят, вкусно…»
Она всегда прислушивалась к тому, что ей говорят, и, как результат, вся ее жизнь так и осталась какой‑то «недожаренной», что ли… – вот, как это мясо.
Нэнси отодвинула тарелку, задумчиво подняла бокал с ароматным красным вином и только теперь сообразила, почему официант решил, что она останется в мотеле, – она была за рулем.
«Да и черт с ним! – подумала Нэнси и пригубила запретного напитка. – Пока со всем этим не разберусь, никуда отсюда не тронусь!»

***

Номер мотеля, который сняла Нэнси, а по сути, малюсенькая комнатенка с душем за тонкой фанерной дверцей оказалась такой же убогой, как и весь этот мотель. Хуже того, прямо напротив ее номера – дверь в дверь – шумно орала на горничную та самая толстая тетка с тремя подбородками и огромными безвкусными серьгами в мясистых ушах.
Нэнси провела рукой по вытертому одеялу, разложенному на поцарапанной деревянной кровати, зашла в душевую и, пустив воду, с минуту наблюдала за тем, как еле теплая светло‑коричневая от ржавчины вода постепенно превращается в прозрачную, потом быстро разделась и скользнула в душ.
Долго стояла, подставив лицо под ритмично бьющие струи, а затем провела тонкими красивыми пальцами по своему сильному, гладкому телу и замерла.
У нее так и не было ни одного мужчины, кроме Джимми, – ни до, ни после. И сегодня она, пожалуй, впервые не стала гнать от себя мысль о том, что, может быть, это было ошибкой. За свою относительно долгую жизнь она повидала немало женщин – и самых строгих, и вполне даже легкомысленных, и сегодня, с высоты своих тридцати двух лет уже не взялась бы утверждать, что вторые хуже первых. Или несчастнее. Для Маргарет, например, Бергман стал уже третьим и снова неофициальным мужем, но более достойной женщины во всем городе было не сыскать.
А что останавливало ее саму? Нэнси задумалась и уверенно кивнула: чужой страх. Она жалела Джимми, Рональда, маму, соседей – всех этих людей, боящихся украсть из магазина роскошное алое платье – кстати, надо померить – и, само собой, и в мыслях не допускающих, что психопату Тальботу можно просто прострелить колено, и проблема будет надолго решена. Они даже в казино не ходили, и не потому, что им чужд был азарт, – в картишки в этом городе играли все, – нет, они просто боялись чужого недоброго слова, греха, а может быть, и самих себя.
«Но ведь и я себя побаиваюсь, – еще раз признала очевидное Нэнси. – И что мне теперь делать?»
Она выключила воду, обтерлась большим махровым полотенцем и, как была, без ничего, подошла к окну. Там, внизу, стояли несколько дорогих машин.
«Завсегдатаи здешнего казино», – машинально подумала она и тут же поняла, что, как бы ни сложилась ее жизнь, она должна узнать, чего стоит на самом деле.
– И чего стоите вы все.

***

Платье оказалось не просто роскошным. Нэнси стояла перед старым, большим, в рост, зеркалом и не узнавала себя. Из зеркала на нее смотрела совсем еще молодая, красивая и очень самоуверенная особа. Неплохо смотрелись и туфли, хотя… Нэнси попыталась определить, что не так, и вскоре поняла, что прекрасно сочетающиеся по цвету с платьем туфли были хороши, но не роскошны. И это вносило свой диссонанс в гармонию образа.
– Хор‑роша чертовка! – удовлетворенно цокнула она языком и полезла в сумочку – считать оставшуюся наличность. Пересчитала и приуныла: сорок семь долларов.
«А ведь я стою больше…» – мелькнула не слишком достойная для верующей женщины мысль.
Она попыталась отогнать ее, но мысль возвращалась и возвращалась, пока она не осознала, почему. Та, что отражалась в зеркале, не могла быть воспитанной в глубокой вере протестанткой.
– Шлюха, – вслух и очень осуждающе произнесла Нэнси и тут же улыбнулась. Сегодня это слово ее не пугало; оно вообще не имело никакого отношения к жизни, так же, как врезавшийся в память еще со школьных времен термин «конгруэнтность». Это было просто слово – красивое и бессмысленное, как психотерапия по Фрейду или речь губернатора на собрании женщин‑патриоток.
– Я вам покажу, что такое настоящая конгруэнтность, – демонически рассмеялась она и, гордо тряхнув прической, вышла из номера.

***

Нэнси прошла в игорный зал и, подрагивая от греховности того, что собиралась делать, обвела его глазами. Там, в центре зала, стояли большие зеленые столы, красивые, как все по‑настоящему запретное, а рядом нахально подмаргивали ей маленькими электрическими лампочками внутри раскрашенные игорные автоматы. Она прокашлялась и начала с автоматов. Кинула жетон и выиграла десять, кинула еще один и снова выиграла – пять… В животе сразу потеплело.
«А Джимми говорил, что выиграть у „однорукого бандита“ невозможно», – пронеслось в ее голове.
Она сгребла жетоны в ладонь и, то ли преодолевая, то ли подогревая сладостное тянущее ощущение в животе, поменяла их у кассира на фишки и переместилась к покерному столу. Встала рядом с той самой толстой теткой с тройным подбородком и грузным лысоватым мужчиной в больших темных роговых очках, горделиво поставила стопку фишек – все, что было, – и приняла карты.
– Тоже любите это дело? – вскользь поинтересовался мужчина.
– Вы это мне?
– Конечно, Нэнси. Кому же еще?
Мужчина повернулся к ней, и Нэнси словно оборвалась в пропасть.
– Вы?!
За большими темными очками глаз видать не было, но эта улыбка могла принадлежать только одному человеку – самому прямому и непосредственному начальнику ее мужа – Теодору Бергману!
– Не знаю, что и сказать, мистер Бергман, – механически перебирая карты и холодея от предчувствий, пролепетала она и вдруг разозлилась – на саму себя и, стиснув зубы, враждебно процедила: – Не я одна.
– Верно… – миролюбиво вздохнул Бергман. – Я вот… тоже. В городе, сами понимаете, нельзя. Так я сюда приезжаю. Тайком.
Они переглянулись и дружно прыснули. Несмотря на разницу в общественном статусе, им обоим было нельзя здесь находиться.
– Смотрите, а вы ведь выиграли, – заинтересованно блеснул очками Бергман.
Внутри у Нэнси дрогнуло, и она торопливо сгребла фишки к себе. Сказать так сразу, сколько здесь, она бы не смогла, но уж на новые туфли – к этому платью – точно хватало.
Бергман глянул на массивные наручные часы и улыбнулся.
– Приятно было встретиться, Нэнси… и, кстати, как насчет того, чтобы как‑нибудь навестить меня и Маргарет?
– Мне? – растерялась Нэнси. – К вам?
– Конечно. Маргарет о вас очень высокого мнения, – кивнул шеф полиции и вдруг словно вспомнил: – Ах, да! Разумеется, с мужем… С нас барбекю, с вас пиво… посидим…
Нэнси ошарашенно хлопнула ресницами и тут же зарделась. Пиво с Бергманом! Для Джимми это был шанс – и какой!
Шеф городской полиции встал из‑за игорного стола, развернулся, чтобы уйти, как вдруг приостановился и снова улыбнулся – мягко и неожиданно застенчиво.
– Только не говорите никому, где мы… повстречались. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Договорились?
Нэнси, безоговорочно соглашаясь, замотала головой. Она уже видела за этой просьбой встречное обещание молчать.

***

Встреча с Нэнси Дженкинс оказалась для Бергмана полной и достаточно неприятной неожиданностью. Украдкой оглянувшись в сторону игорного зала, он прошел мимо уже четвертый год работающего на полицию портье мотеля и поднялся на второй этаж. Прошел до конца коридора, повернул направо и требовательно постучал.
– Кого там черти несут? – недовольно проворчали изнутри.
– А ты что, сам не видишь? – недовольно проворчал Бергман. Он прекрасно знал, что прямо сейчас, в эту самую секунду его рассматривают в потайной, вмонтированный в стену рядом с дверью «глазок».
Дверь нешироко распахнулась, и начальник полиции быстро скользнул внутрь. Неторопливо, по‑хозяйски огляделся и недовольно цокнул языком. Несмотря на царящий в номере полумрак, он уже видел, что Карлос не пришел. А это был дурной знак.
– Не уважает… – осуждающе покачал Бергман головой.
– Не в этом дело, капитан, – привстал навстречу невысокий худенький человек. – Просто Карлосу доложили, что в вашем городе итальянцы всех за штаны держат. А ему, сами знаете, рисковать не с руки.
– Ты что несешь, Рикки? С какой бы это стати полиция под итальянцев легла? – искренне удивился Бергман. – Двадцать лет сажать, а потом вдруг на поводок? Видно, плохо еще Карлос меня знает…
– Все одно, осторожность не помешает, Тедди, – показал гостеприимным жестом на кресло рядом с собой колумбиец. – Присаживайся. Я с тобой за Карлоса поговорю.
Бергман сокрушенно покачал головой и присел. Он никогда не любил разговаривать с человеком вот так, через посредника – ни глаз не увидишь, ни рук… А сейчас, в преддверии войны кланов, такие, с позволения сказать, «переговоры» были, как перебежавшая дорогу черная кошка, крайне нежелательной приметой.
– Я тебе сразу скажу, Тедди, – опершись руками в колени, доверительно наклонился вперед колумбиец, – эта перестрелка в карьере – просто недоразумение. Молодняк сцепился.
– Знаю, – деловито кивнул Бергман. – Иначе бы мы с тобой у меня в управлении говорили.
– Но если они на наших дернутся…
– Главное, чтобы вы сами не дергались, – жестко вставил Бергман.
– Если они дернутся, – упорно продолжил колумбиец и вдруг криво усмехнулся, – Карлос велел тебе передать, что мы терпеть не будем.
– Ты, Рикки, лучше не улыбайся, – сурово осадил его шеф полиции. – Это не смешно. И внимательно послушай, что я тебе скажу. И все, что услышишь, Карлосу слово в слово передай.
Колумбиец напрягся, хотя этой своей усмешечки не убрал.
«Смейся, сволочь, смейся, – подумал Бергман, – сейчас я тебя на место поставлю…» – и перешел к делу.
– Итальянцам мы все разъясним. Доступно. Так что с их стороны претензий быть не должно.
– Гарантируешь? – язвительно поинтересовался колумбиец.
– Нет. Я гарантирую только одно: кто в дело ввяжется, того и загребут. Надолго, – серьезно разъяснил ситуацию Бергман. – И Карлоса это в первую очередь касается – похоже, что слишком уж долго на воле он ходит…
Рикки продолжал улыбаться, но вот в глазах у него читалось совсем другое. Передать Карлосу все, сказанное начальником полиции, слово в слово означало серьезно рисковать, а не передать он не мог.
– Ну и что ты сделаешь? – отчаянно пытаясь спасти лицо – даже не перед полицейским – перед Карлосом, когда тот потребует отчета о встрече, напряженно развалился в кресле Рикки. – У нас все чисто, а наркотой мы в этом городе не торгуем. Сам знаешь, это все итальянцы.
– Насчет наркоты я в курсе – не новичок, слава богу. Но если стрельба начнется, ждите ФБР, – твердо пообещал Бергман. – Замазывать не стану.
Рикки замер. Бергман мог организовать визит фэбээровцев, и опасность была реальной. Но колумбиец знал и другое: ни мэр, ни тем более губернатор со своей кликой вмешательства центральных властей в свои дела не любят, и Бергману обращения в ФБР поверх их голов не простят.
– Блефуешь, – мотнул головой Рикки.
– Нет, – цокнул языком Бергман, – не блефую. И мой совет Карлосу: пусть головой думает, прежде чем кого замочить. Не те времена…
Видит бог, он не хотел, чтобы разговор повернулся так жестко, и, приди Карлос на эту встречу лично, это означало бы его готовность к мирным переговорам, и шанс на сохранение относительного нейтралитета был бы намного выше. Но сегодня Бергману не везло – Карлос не пришел.

***

То, что в лице Бергмана ее осенил знак самой Фортуны, Нэнси поняла почти сразу – как только дважды подряд сняла банк. Млея от предвкушений, тихо‑тихо, чтобы не спугнуть этого странного чувства внутри, она переместилась к рулетке и так же тихо поставила все свои фишки на черное.
И выиграла!
Тогда она поставила на красное. И снова – выигрыш. Категорически запретив себе даже думать о том, как она потратит все эти деньги – на белье, на туфли, на костюмчик для Рональда, она ставила и ставила, на цвет, на цифры, на сочетания… и каждый раз это оборачивалось очередной победой и пьянящим до полубесчувствия всплеском безумного восторга.
Ее с детства пугали рассказами о молодых людях с нетвердой верой, сначала закуривших сигарету, затем согласившихся выпить вина и в конце концов проигравших чертям в карты свою бессмертную душу. Темными зимними вечерами эти рассказы действовали особенно сильно. Она представляла себе этих красивых – непременно красивых! – молодых людей, чьи лица по мере падения медленно, но верно превращаются в застывшую гримасу порока.
Нэнси до сих пор помнила, как в финале рассказа, когда черти дружной разбойничьей шайкой тащили грешника в ад, по ее телу пробегала нервная дрожь ужаса. Но вот что странно, само приводящее к такому финалу падение души воспринималось ею в детстве совсем иначе.
«Гре‑хо‑па‑де‑е‑ение…» – мысленно проговаривала она и почему‑то с необыкновенной ясностью представляла себе прыжок с протянутого над их речушкой подвесного моста – и страшно и сладостно.
– Вам сегодня везет…
Нэнси вздрогнула, обернулась и застыла. За ее спиной стоял мужчина – высокий, красивый, с аккуратным пробором темных сильных волос и твердым волевым подбородком. Он был настолько красив, что вполне мог служить иллюстрацией к ее детским мечтаниям о молодом человеке, когда‑то начавшем со стакана вина и сигареты.
– Мне всегда везет, – с независимым видом усмехнувшись, соврала она и вдруг поняла, что на этой фразе ее везение и закончится. По крайней мере, в игре.
«Дура!» – мысленно ругнулась Нэнси и сгребла в кучу выигранные фишки.
– А вот мне в игре… как‑то не очень… – мило улыбнулся мужчина. – Поэтому и не играю.
– Правильно делаете, – буркнула Нэнси и не выдержала – все‑таки бросила в него – последний разок – быстрый вороватый взгляд.
Он и впрямь был хорош и выгодно отличался от полного, невысокого, белобрысого и уже лысеющего Джимми.
– Я, знаете ли, здесь проездом, – снова подал голос мужчина. – Через пару часов снова в путь. А тут такая удивительная женщина. Вы… позволите вас угостить?
Нэнси обмерла. Ее клеили – нагло и беспардонно.
– Я понимаю, что это бестактно, – поймав ее взгляд, немного отступил мужчина.
– Вот именно, – скорее по привычке буркнула она и вдруг испугалась, что на этом все и закончится.
– И все‑таки…
Нэнси стояла перед ним в своем роскошном алом платье с полными фишек прижатыми к животу руками и чувствовала себя дура дурой – почти как у Левадовски на кушетке.
«А, собственно, какого черта? – мелькнуло в голове. – Сколько можно бояться?»
– Меня зовут Арчи, и я жду вас возле бара, – улыбнулся мужчина. – Приходите.

***

В кассе ей выдали довольно толстую стопку сотенных бумажек, и Нэнси совершенно ошалела. Она никогда в жизни не держала в руках столько денег одновременно – все, что было дорогого в ее доме, покупалось или в кредит, или по частям и уж в любом случае не ею лично. Джимми вообще предпочитал выдавать ей ровно столько денег, сколько действительно нужно – с его точки зрения.
Вспомнив это, Нэнси разозлилась, решительно сунула деньги в сумочку и повела вокруг себя хмельными от приступа злости и возбуждения глазами. Несколько секунд размышляла и нетвердой походкой тронулась по направлению к бару. Подошла и присела рядом с неожиданным поклонником.
– Куда едешь, Арчи?
– В Аризону, – коротко ответил тот, властно щелкнул пальцами, подзывая молоденькую смазливую барменшу, и внимательно и серьезно заглянул Нэнси в глаза. – Вы что предпочитаете?
Нэнси прищурилась. Держался Арчи что надо – уверенно, но без хамства.
«Вы изменяли мужу, миссис Дженкинс?» – пронеслось в ее голове смутное воспоминание о нависающем над ней, словно ангел мщения, Скотте Левадовски, и она решительно тряхнула головой, отметая это не столько жуткое, сколько мерзкое наваждение.
– Так что вам заказать? – ждал ответа мужчина.
– «Маргариту», пожалуйста, – торопливо выпалила она и тут же поняла, что впервые за много лет рассматривает идею измены мужу всерьез.
Барменша поставила на стол два коктейля, Арчи развернулся к Нэнси вполоборота и начал что‑то говорить – о себе, о людях, о важности внутренней человеческой свободы… а она смотрела на него, пыталась представить себе, как это с ним будет, и чувствовала, как внутри все екает и проваливается от ужаса предстоящего грехопадения. Неизвестно почему, но она твердо знала, что сегодня пойдет до конца.
«Надо быть готовой. Где бы это ни случилось».
– Подожди меня, Арчи, – строго и одновременно обещающе положила свою ладошку на его крепкую руку Нэнси. – Я скоро вернусь.
Арчи понимающе кивнул, и Нэнси, все еще плавая в розовом облаке переполняющих ее ощущений, прошла в туалет и нырнула в кабинку. За хилой дощатой перегородкой без умолку болтали забежавшие выкурить сигаретку крупье и официантки, входили и выходили – быстренько «попудрить носики» – разновозрастные дамы, а она думала.
Мама всегда говорила ей, что брак – это навсегда. А когда ей стукнуло сорок семь, отец хлопнул дверью и ушел из семьи – даже не к женщине, просто ушел. То же самое говорила и бабушка, но Нэнси совершенно точно знала, что и в ее жизни тоже кроется свое «белое пятно». В 1914 году дед куда‑то исчез и появился лишь через два года, и где он был все это время, детям не объясняли.
«А что ждет меня?»
Джимми уже сейчас был от нее довольно далеко.
– Ты обратила внимание? – громко хохотнула за перегородкой невидимая отсюда женщина. – Арчи новую корову подцепил.
«Барменша», – сразу определила Нэнси и насторожилась.
– Это которая вся в красном? – отозвался второй, более зрелый голос. – Интересно, сколько он у нее выдоит?
Нэнси растерянно моргнула.
– Сколько бы ни выдоил, а с нами не поделится! – зло рассмеялась первая. – Только чаевые…
Нэнси невольно оперлась о стенку, дождалась, когда голоса удалятся, и сама не своя выбралась из кабинки. Подошла к умывальнику и заглянула в зеркало. Из глаз катились крупные, с горошину слезы.

***

Со слезами она управилась быстро, но вот придать лицу прежнее беззаботно‑мечтательное выражение провинциальной простушки оказалось непросто. Лицо попеременно выглядело то растерянным, то злым, то яростным, но уж никак не беззаботным.
«Ублюдки! – дышала ненавистью она, даже не отдавая себе отчета, почему называет Арчи во множественном числе. – Вот ублюдки!» А потом взяла себя в руки и приказала себе настроиться. Сунула сумочку с деньгами под мышку, гордо подняла подбородок и решительным шагом тронулась к выходу. Стремительно прошла к бару и уселась рядом со своим прекрасным ухажером.
– Заказать что‑нибудь еще? – ласково улыбнулся Арчи.
Нэнси торопливо отвернулась, а потом наклонилась к его уху, так, чтобы Арчи не увидел ее лица, и с придыханием прошептала:
– Разве что в номер.

***

Они покинули бар почти сразу, и Нэнси уже рисовала себе самые страшные картины возмездия, представляя чертова мерзавца в самых унизительных и болезненных положениях, какие только могла вообразить. Но лишь у стойки портье к ней пришло настоящее решение – само собой.
Нэнси принялась рыться в сумочке, вытащила целую пачку денег, а потом сунула портье сотню и, не дождавшись, когда он ее возьмет, отпустила.
Сотенная зеленая бумажка осенним листком скользнула куда‑то под стойку, но портье даже не дрогнул и только преданно улыбался, якобы ожидая распоряжений. И тогда она выпустила из рук всю пачку.
Портье рухнул на колени и кинулся собирать хрусткие зеленые купюры, а она схватила с доски ключ с тяжеленным брелоком, рывком забрала то, что сумел собрать разогнувшийся портье, и, уцепившись за локоть красавца Арчи, стремительно двинулась к лестнице. Взлетела на второй этаж, быстро провела его по пустынному коридору и повернулась к двери – точно напротив двери своего номера. Сунула ключ, повернула, вошла в точно такой же, как у нее, но «зеркально» развернутый номер, и, едва Арчи попытался включить свет, положила ладошку ему на плечо.
– Не надо, Арчи. Пусть все будет как есть.
Тот шумно вздохнул.
– Давай в душ, а я постель расстелю, – по возможности мягким тоном распорядилась она. – У меня тоже не слишком уж много времени.
Арчи вздохнул еще шумнее и начал раздеваться. Скинул пиджак, затем расстегнул и стянул с себя брюки, и Нэнси с некоторым сожалением отметила, что фигура у него – то, что надо. И тут же перед ней возникло исполненное значительности видение Левадовски с растопыренными, как у рыбака, в разные стороны руками и исполненным восхищением перед фаллической мощью мужчины лицом.
– Давай помогу, – отгоняя навязчивый и от этого еще более неприятный призрак именитого психотерапевта, предложила она и расстегнула пуговицы белеющей в полутьме рубашки. Но едва Арчи двинулся в душ, нежно схватила его за широкое запястье. – Все снимай… все. Я хочу видеть.
Арчи удивленно хмыкнул и подчинился. Ничего не стесняясь, он снял плавки и носки и, поигрывая мускулами и явно гордясь своей действительно замечательной фигурой, тронулся к душевой. Включил свет, зашел, регулируя температуру воды, принялся скрипеть барашками кранов, а едва до Нэнси донесся шум воды, она сорвалась с места. Мгновенно собрала в кучу и сунула под мышку всю его одежду, схватила остро пахнущие чужим мужиком туфли, неслышно выскользнула в коридор и тихо‑тихо повернула ключ.
– Ну вот и все, Арчи, – шепотом выдохнула она. – Прелюдия кончилась. Теперь начнется любовь!

***

Зажав скомканные вещи под мышкой, Нэнси повесила ключ обратно на доску, стремительно шмыгнула в женский туалет и запихнула тряпье в бачок для мусора. Быстро и решительно прошла в игорный зал и отыскала взглядом хозяйку номера. Тучная, с тремя подбородками дама все еще пыталась выиграть в покер, но по лицу было видно – не везет.
Нэнси подбежала к ней и склонилась к обремененному гигантской серьгой уху.
– В вашем номере вор.
Тетка вздрогнула.
– Советую немедленно вызвать управляющего и полицию, – прошептала Нэнси. – Он может быть опасен.
Тетка побагровела и немедленно поднялась из‑за стола. Торопливо собрала оставшиеся фишки и бегом, тряся необъятным телом, помчалась к стойке портье. Нэнси проводила ее внимательным взглядом, двинулась к выходу, а когда вышла под черное звездное небо, удовлетворенно вздохнула. Ей нравилось, как прошел сегодняшний день, – весь, от начала и до конца.

***

Замерший в начале коридора Бергман терпеливо дождался, когда Нэнси выйдет из казино, и спокойным уверенным шагом прошел в подсобное помещение администрации. Сдержанно кивнул настороженно привставшему управляющему, жестом распорядился очистить помещение, поднял телефонную трубку и быстро набрал номер.
– Дежурный по управлению лейтенант Шеридан, – доложили из трубки. – Что вас…
– Это Бергман, – оборвал лейтенанта начальник полиции. – Срочно передать всем постам: с настоящего момента вводится особое положение. Итальянские точки контролировать минимум до полуночи, пока все не разойдутся. Возможны эксцессы. Все понятно?
В трубке послышалось напряженное сопение.
– Я спрашиваю, ты все понял?!
– Так точно, сэр! – ошарашенно отрапортовал дежурный и вдруг уже тише добавил: – Неужто колумбийцы все‑таки начнут?..
– Не суй свой нос не в свое дело, лейтенант, – обрезал парня Бергман. – Целее будет.

***

Домой Нэнси мчалась, как на крыльях. Состоявшееся возмездие грело ее душу ничуть не хуже, чем какое‑нибудь общественно полезное дело – вроде помощи богадельне или организации гонок на велосипедах. Кровь энергично струилась по ее венам, отдаваясь горячей пульсацией в висках, настроение было приподнятым, и она вдруг подумала, что и с Джимми надо довести дело до конца. Именно так: до конца!
Джимми давно уже не видел в ней ничего, кроме жены, то есть некоего молчаливо‑послушного существа, которое моет, стирает, готовит, выслушивает, утирает сопли и безропотно исполняет свой супружеский долг – естественно, когда муж в настроении. Но теперь она чувствовала, что с сегодняшнего дня все должно измениться, – она ведь помнила его другим!
Впереди появились огни родного городка, и Нэнси придавила педаль газа. Она собиралась расставить все точки над «i» сегодня же, немедленно!
«Никакого ужина! – метались в голове суматошные, горячечные мысли. – Пока не поговорим обо всем!»
Нэнси торопливо глянула на часы – 22.15 – и переключила скорость. Ворвалась на окраину, гудками распугивая греющихся на вечернем асфальте ящериц, промчалась по пустынным улицам и в считанные минуты добралась до своего квартала. Бросила машину возле цветущей живой изгороди и бегом ворвалась в дом.
Ронни и Энни, как всегда, сидели возле телевизора с распахнутыми ртами.
– Где отец?! Джимми! Ты здесь?!
– Папа позвонил и сказал, что Бергман приказал их всех на службе задержать, – нехотя оторвался от телевизора Рональд. – Минимум до полуночи.
«Что они с этими колумбийцами цацкаются?! – стиснула зубы Нэнси. – Поступали бы, как в Китае, давно порядок бы навели!» И тут же решила, что больше ждать не будет. Тринадцать лет более чем достаточный срок. Выскочила из дома, завела машину, доехала до кольца, развернулась и помчалась в сторону школы.
«Он должен понимать, что это – не жизнь! – крутилось в голове. – Он должен понимать, что мы должны все изменить. Все!»
Впереди показался темный силуэт школы, и Нэнси утопила педаль газа до упора.
«Мы обязательно должны все изменить! Немедленно! И с Ронни, и между собой!»
Чуть не проскочив перекресток, она резко развернулась и, едва сбросив скорость, подрулила к школе и ударила по тормозам. Несильно ткнулась бампером в черно‑желтую полосатую оградку и тут же увидела торчащий из‑за кустов передок патрульной машины Джимми. Выскочила, хлопнула дверцей, задрала подол своего роскошного алого платья, перебралась через оградку и, обогнув округлую клумбу и чуть не упав, подбежала к машине.
– Джимми?!
В голубом свете молодой луны прямо за лобовым стеклом патрульной машины, словно второе полуночное светило, сияла голая задница ее мужа.
Нэнси непонимающе моргнула, нахмурилась и подошла ближе. Рванула дверцу и в ужасе прижала руки к груди. Под испуганно моргающим Джимми, расставив крепкие полные ноги в стороны, лежала его верная напарница Роуз.

***

Все то время, пока Джимми насупленно, словно виня во всем не вовремя появившуюся Нэнси, натягивал штаны, она стояла возле машины и механически перебирала в голове все, что можно было бы сказать. И не находила. И только когда они оба, все так же молча, оделись, тихо произнесла:
– Бергманы на барбекю меня и тебя пригласили. С нас пиво.
Развернулась и пошла прочь, к машине.

***

Дома, отмахнувшись от Рональда с его выполненными и готовыми для демонстрации уроками, она уложила Энни и впервые за много‑много лет не стала ни резать овощи на салат, ни ставить в духовку цыпленка. Нэнси просто ждала. А потом пришел насупленный, хмурый Джимми, и она вдруг вспомнила, что в подвале, в коробке из‑под обуви так и лежит даже не разряженная «беретта».
Джимми бросил быстрый взгляд на пустой кухонный стол, затем с тайной надеждой глянул в сторону духовки, сердито шмыгнул носом и сел на привычное место.
– Ты… лучше успокойся… Нэнси. Вон, таблетку выпей. И это… чего Бергман‑то от меня хочет? Что за барбекю?
Нэнси издала невнятный звук, махнула рукой и, стараясь не думать о лежащем в подвале пистолете, выскочила в холл. Накинула прямо поверх своего роскошного платья белый плащ, торопливо сунула ноги в старые, привычные туфли и со всего маху хлопнула входной дверью. Глянула в небо и горько расплакалась. Звезды в черном весеннем небе были так же прекрасны, как и пару часов назад, когда она вышла из казино. Вот только внутри все было иначе.
Утирая на ходу слезы и бормоча проклятия, она выбежала к дороге и двинулась по обочине: сначала через весь их район, затем мимо школы, в которой учится Рональд и рядом с которой, как оказалось, занимается любовью со своей напарницей ее муж, потом пошли высокие четырехэтажные здания центра… Однако Нэнси даже не замечала, куда идет. Перед глазами, сменяя друг друга, стояли только мистер Левадовски, Джимми, пышноусый охранник магазинчика и греховно красивый то ли вор, то ли альфонс Арчи. А вскоре все они смешались в ее голове в одно почти неразличимое целое.
Сегодня они и были для нее, словно братья‑близнецы – одной крови и одной сути, ибо каждый из них видел в Нэнси одно и то же: простоватую, хотя и все еще аппетитную тридцатидвухлетнюю мать двоих детей из маленького провинциального городка, которую можно использовать ровно в той мере, в какой им потребуется.
И вот здесь что‑то не сходилось. У Нэнси не было подходящих к случаю слов, но она твердо знала, что все поставлено с ног на голову, а должно быть с точностью до наоборот. Она – настоящая – не могла быть использована, как тапочки или бутылка пива. И не далее как сегодня кое‑кто испытал это на собственной шкуре.
Эта мысль заставила ее остановиться. Нэнси огляделась по сторонам и с трудом сообразила, что находится уже на другом конце города возле новенького двухэтажного здания с яркой неоновой надписью: «Маньяни Фармацевтик».
Именно об этой итальянской фирме, скупающей все аптеки в округе, говорили дамы из женского клуба, вот только Нэнси вспомнила другое: братьев Маньяни, не так давно подмявших под себя Рональда и поручивших ему доставку пакетика с героином, и то, как вечно испуганный Джимми предложил ей принять таблетку от нервов. Ее перекосило от ярости.
– Я вам покажу «успокоиться»! – зло пробормотала она, пошарила глазами по земле, наклонилась и не без труда вывернула из обрамления клумбы увесистый бетонный кубик. Неловко размахнулась и швырнула его в стильную стеклянную дверь.
Стекло охнуло, распалось и с пронзительным шорохом осыпалось на крыльцо. Нэнси оторопела. Звук, отозвавшийся в ее груди томяще сладостным и одновременно болезненным толчком, оказался на удивление знакомым – что‑то из детства.
Она восхищенно хмыкнула, вывернула из клумбы еще один кубик, подошла ближе и уже увереннее швырнула его во вторую – тоже стеклянную – дверь. И снова тот же звук и тот же сладкий и болезненный толчок в груди. Растягивая удовольствие, Нэнси прикрыла глаза, а когда все прошло, оглядела пустынную ночную улицу, махнула рукой и решительно взбежала по ступенькам.
– Я вам покажу «успокойся»! – покусывая губы, бормотала она. – Я вам покажу…
Офис был совсем еще новый. Часть дверей оказалась открыта, но сломать в совершенно пустых кабинетах было решительно нечего. Настроение у Нэнси снова съехало вниз.
– Он мне говорит «успокойся»… – растерянно повторяла она. – Ну, положим, я успокоюсь. А что потом? Что потом, Джимми?
Ответа не было. И тогда она вернулась к выходу, подняла с пола усыпанный осколками стекла тяжелый металлический фрагмент окантовки разгромленного парадного входа и, стиснув зубы, ударила им в ближайшую дверь.
Никакого результата.
Она ударила еще раз. И еще раз! И еще!!!
И тогда внутри у двери что‑то жалобно хрустнуло, и Нэнси рассмеялась и рванула скосившуюся набок золоченую рукоятку на себя.
Даже в полумраке было видно, что развернуться вполне можно: большие двухтумбовые столы, аккуратные шкафчики для хранения документов, а главное – стеллажи. У каждой из четырех стен стояли высоченные, от пола до потолка, застекленные шкафы с маленькими цветастыми коробочками – образцами медикаментов – внутри. Нэнси хищно усмехнулась, взяла металлический фрагмент двери наперевес и пошла на приступ.

***

Это удовольствие оказалось просто запредельным! Едва она наносила удар, стеклянные дверцы стеллажей сладострастно вскрикивали и осыпались вниз единой оргаистической волной. Забыв обо всем на свете, Нэнси наносила удар за ударом, тут же прикрывала глаза, дожидаясь сладко екающего отклика изнутри, а затем удовлетворенно вздыхала и стремительно переходила к следующему стеллажу.
Ей всегда приходилось быть осторожной с вещами, особенно с чужими: не разбей, не урони… Сначала в детстве, затем уже самой. Этому же она учила и Энни с Рональдом, и – бог мой! – как же ей все это обрыдло!
Стеллажи внезапно закончились, и она, растерянно оглядевшись по сторонам, мгновенно подыскала им замену. Постанывая от удовольствия, вдребезги раскроила две фарфоровые вазы, переломала полки всех трех шкафов для документов, сломала выдвижной ящик большого начальственного стола и вот здесь обнаружила, видимо, забытую боссом тяжеленную связку ключей.
«Ух, ты!»
Нэнси огляделась и тут же отыскала сейф. Подошла, с третьей попытки подобрала ключ, открыла тяжелую дверцу и вывалила себе под ноги целую кипу, вероятно, ужасно ценных бумаг, мстительно потопталась прямо по ним и вдруг замерла… Из разверстой пасти сейфа прямо на нее смотрели аккуратные банковские упаковки купюр.
Нэнси облизнула губы и глуповато хохотнула.
– Ну и что мне с вами делать? – поинтересовалась она у пачек и вытащила одну.
Это были сотенные.
Нэнси растерянно шмыгнула носом и, капая кровью из порезанной руки, достала еще одну – двадцатки. В следующей – снова сотенные! И еще! И еще!.. Она переложила все шесть пачек на стол и замерла. Нэнси знала, что не возьмет этих денег себе – просто из самоуважения, но и оставлять их лежать в сейфе не собиралась.
Она сгребла деньги в кучу, жадно огляделась по сторонам, ища, что бы еще сломать напоследок, и с некоторым сожалением констатировала, что все, что можно, уже разрушено. Хрустя битым стеклом, прошла в коридор, спустилась по лестнице и, всем телом ощущая сладостную истому от того, что ее могут увидеть, двинулась по дороге. Вспомнила, что так и держит в руках несколько пачек с деньгами, рассмеялась, сорвала упаковку с одной и запустила ее вверх. Пачка пыхнула, веерообразно распалась и начала оседать вниз – на голову, на плечи, на придорожные кусты…
Нэнси завороженно проводила зеленый «дождь» взглядом и торопливо сорвала упаковку со следующей пачки. Швырнула ее как можно выше, задрала подбородок и с замирающим сердцем уставилась на то, как целое состояние над ее головой вдруг затрещало, рассыпалось и, шелестя и кувыркаясь, заскользило по ее груди и плечам.
«Купаюсь в деньгах…» – подумала Нэнси и снова рассмеялась.
Денег вечно не хватало. Денег не хватало ее бабушке и ее маме. А уж как порой денег не хватало ей самой! И вовсе не потому, что Джимми мало зарабатывал, а она много тратила, нет… просто этот вечный самоконтроль…
Нэнси мстительно разорвала очередную упаковку и что есть силы швырнула пачку вверх.
Она действительно устала от вечных подсчетов. Костюмчик Рональду равен ее двухмесячной потребности в косметике и моющих средствах. А уже пора как‑то втискивать в расчеты и нарастающие потребности Энни…
Нэнси смачно выругалась и, чтобы поскорее разделаться с деньгами, – одну за другой – сорвала упаковки с последних пачек и обеими руками подбросила их вверх. И снова, все то время, пока деньги кружились и оседали, испытывала сладкое ощущение всемогущества и силы, – целых десять, а то и пятнадцать секунд она была выше всех этих мелочных забот, так, словно родилась королевой.
А потом последний листок упал на усыпанный купюрами асфальт, и она печально вздохнула и, даже не уступив дороги выскочившему из‑за угла и объехавшему ее по газону автомобилю, пошла вперед – без цели и, в общем‑то, без каких‑либо желаний.

***

Салли медленно ехал по темной пустынной улице, внимательно разглядывая небольшие зеленые дворики перед старыми облупленными домами. Он понимал, что в таком небольшом городе шанс встретить ту, ради которой он сюда и приехал, достаточно велик – вопрос времени и труда. Но примерно с полчаса назад отдыхающие после суетного и насквозь пронизанного греховностью дня горожане все как один покинули свои террасы и отправились в постели – грешить дальше.
Он обогнал завернувшую за угол женщину в белом плаще и выглядывающем из‑под него алом платье, лениво подумал о том, что вообще‑то следовало бы наказать и ее… но… на сегодня он уже был сыт. Пора было ехать отсыпаться.
Там, впереди, резко затормозил автомобиль, из него вывалилась возбужденно галдящая группа парней, и Салли насторожился: во‑первых, он с детства не любил этих шумных и наглых компаний, а во‑вторых, парни вели себя как‑то странно. Все четверо один за другим попадали на четвереньки и напрочь перегородили ему дорогу.
Салли недовольно крякнул, начал напряженно выглядывать, куда бы свернуть, но перекрестка все не было, а перекрывшие дорогу парни становились все ближе.
«Что они там делают?» – настороженно подумал Салли, и в следующий миг легкий порыв горячего пустынного ветра прилепил к лобовому стеклу автофургона так хорошо узнаваемую купюру с широким лицом Бенджамина Франклина.
Салли ударил по тормозам и, удивленно озираясь, вышел из машины. Дорога – метров на двадцать вперед – была усеяна деньгами, и парни, восторженно гогоча и подначивая один другого, похоже, собирались подобрать их все.
– Они ваши, ребята? – не без труда преодолев порыв подключиться к парням, поинтересовался Салли и на всякий случай огляделся по сторонам. И тут же увидел, что денежный «след» ведет к зияющему пустотой вместо дверей офису с неоновой надписью «Маньяни Фармацевтик». «Ограбление?»
– Иди отсюда, ублюдок! – отозвался кто‑то из стоящих на четвереньках парней. – Пока я тебе мозги не вправил!
Внутри у Салли что‑то дрогнуло, и он вдруг ясно вспомнил точно таких же, еще в школе… Их тоже было четверо, и они зажали Салли под лестницей, чтобы вытрясти его собственные пятьдесят центов. В голове зазвенело.
– Они ведь чужие, ребята… – глухо напомнил Салли. – Не ваши…
– Иди отсюда, пока в рожу не схлопотал! – рявкнул тот же парень и с угрожающим видом поднялся с четверенек.
Салли поджал губы и, стараясь не глядеть в сторону этих четверых, но и не поворачиваясь к ним спиной, отступил и сел в автофургон. Его переполняли горечь и гнев.
– Двигай отсюда, кретин! – добавил все тот же парень, и Салли, включив заднюю скорость, медленно тронулся назад. Подъехал к перекрестку, свернул под защиту кустарника, заглушил машину и погасил свет.

***

Начальника городской полиции капитана Теодора Бергмана подняли с постели, едва он стал засыпать, – в половине второго ночи. Звонил дежурный по управлению лейтенант Шеридан.
– Сэр, у нас неприятности.
– Что там еще, лейтенант? – потирая мгновенно занывший от нехороших предчувствий висок, глухо поинтересовался Бергман.
– Все пошло, как вы предупреждали…
Бергман бросил взгляд на мирно посапывающую Маргарет, взял тяжелый телефонный аппарат и, стараясь не зацепить длинным шнуром за стул, побрел в соседнюю комнату.
– Так, лейтенант, хватит загадок. Говори как есть.
– Вы эту новую итальянскую фирму знаете? «Маньяни Фармацевтик».
Сердце Бергмана ухнуло вниз.
– Черт! – не выдержал он и рассвирепел. – Ну? Говори! Что там стряслось?!
– В общем, у них офис разгромили. Вдребезги. Стекла, двери, шкафы… как Аттила прошел!
– Может, ограбление? – ухватился за соломинку Бергман. – Вы проверяли? Деньги они там не хранили?
– В том‑то и дело, что хранили… И теперь эти деньги по всему кварталу рассыпаны. Наши ребята собирают.
Бергман даже взмок. Это слишком было похоже на месть со стороны Карлоса. Или даже на объявление войны.
– И много было денег? – утирая лоб рукавом пижамы, на всякий случай поинтересовался он.
– Управляющий говорит, сорок четыре тысячи.
– Твою мать! – не выдержал начальник полиции, но быстро взял себя в руки. – А собрали много?
– Тысяч двадцать, наверное. Но мы там не одни были. Соседи говорят, молодежь там до нас минут десять копошилась… Наши ребята спугнули.
Бергман тяжело задумался. Это действительно мог быть ответный удар на убийство колумбийской проститутки. Карлос часто бывал излишне тороплив… Он глянул на часы – половина второго ночи, – а дело об убийстве юной колумбийки зарегистрировали ровно в девять; так что у Карлоса было время и узнать об убийстве, и принять решение, и послать своих ребят.
Он представил, что теперь начнется, и стиснул зубы.
– Значит, с управляющим фирмой вы уже говорили…
– Да.
– И что? Версии у него есть? – на ходу соображая, что теперь делать с Карлосом, спросил Бергман.
– Управляющий говорит, что нет, – вздохнул дежурный. – Но вы же сами знаете, он пока со своими итальяшками все не обсудит, колоться не станет.
Бергман болезненно поморщился.
– Ладно, скажи ребятам, я выезжаю, – буркнул он и повесил трубку.
– Что случилось, Тедди?
Бергман обернулся. В дверном проеме в длинном розовом пеньюаре стояла встревоженная Маргарет.
– Офис «Маньяни Фармацевтик» разгромили, – тяжело вздохнул Бергман. – Придется ехать…
– Я бутерброды приготовлю, – понимающе кивнула Маргарет.

***

Утром Нэнси проснулась другой. Впервые за последние тринадцать лет она не стала провожать Джимми на работу, а, лежа в кровати, дождалась, когда муж уйдет на службу, подозвала Рональда, поручила ему приготовить себе и Энни бутербродов, пожелала удачи на сдаче последних перед весенними каникулами тестов и снова закрыла глаза – страшно хотелось спать. И лишь к обеду, когда третий раз за утро отчаянно затрезвонил телефон, Нэнси заставила себя покинуть постель.
«Надеюсь, это не Джимми», – подумала она и подняла трубку.
– Миссис Дженкинс?
Нэнси удивилась. Голос был мужской, на удивление знакомый, но кто ей звонит, она бы сказать не взялась.
– Да, это я…
– Вас беспокоит Скотт Левадовски.
Нэнси удивленно подняла брови и вдруг вспомнила, что сама же надиктовала секретарше свой адрес и номер телефона.
– А‑а‑а… чего вы от меня хотите?
– Вы сегодня не приехали на сеанс, – сварливо напомнил Левадовски, – а ведь я вам назначил на десять утра, самой первой…
– Я передумала, – спокойно отмахнулась Нэнси.
– Вы не понимаете, – с явным напряжением в голосе произнес Левадовски. – Терапию нельзя бросать на полпути. Ее следует довести до конца.
Нэнси криво улыбнулась. Она уже понимала, что на самом деле Левадовски хочет лишь одного: чтобы Нэнси стала той, кем он ее видит: тридцатидвухлетней провинциальной домохозяйкой – безропотной, по возможности безмозглой и – так же, как и он сам, – совершенно раздавленной космическим величием каждого встречного фаллоса.
– А не пойти бы вам к черту, мистер Левадовски?
Психотерапевт взволнованно задышал.
– Вы не понимаете, миссис Дженкинс… вы не можете все время закрывать глаза на свои проблемы! И я, как опытный, квалифицированный специалист, гарантирую, что пока вы не посмотрите своим страхам и проблемам в лицо, вы от них не избавитесь! Вы слышите меня, миссис…
Нэнси аккуратно положила трубку на рычаги, села в кресло и вдруг задумалась. Пожалуй, в чем‑то дипломированный специалист был прав, и если бы тот же Джимми сумел посмотреть своим страхам в глаза… многое пошло бы иначе, лучше. Но вот она сама… – Нэнси надолго замерла, погрузилась глубоко в прошлое и спустя четверть часа удовлетворенно тряхнула головой, – сколько бы она ни копалась в себе, обнаружить проблему, которой она не сумела бы посмотреть в лицо, не удавалось.
Она покинула кресло, сходила в ванную, где приняла ледяной душ, и, как была, прямо в халате, на ходу вытирая волосы розовым махровым полотенцем, вышла во двор. Яркое весеннее солнце было ослепительным и яростным, почти в точности отражая то, что происходило у нее внутри. И едва она стала это обдумывать, как увидела идущего от дороги навстречу ей Рональда.
– Как тесты? Сдал? – дружелюбно поинтересовалась Нэнси.
Ронни угрюмо кивнул и сунул ей табель. Нэнси развернула бланк и удовлетворенно прищурилась. Оценки были более чем приемлемые.
– А что такой невеселый?
Ронни повесил голову и – точь‑в‑точь, как это делала она сама – прикусил губу.
– Ма, у тебя пятьдесят долларов есть? Нэнси обмерла. Похоже, происходило как раз то, о чем ее специально предупредила Маргарет. Братья Маньяни требовали компенсации за утраченный пакетик с героином.
– Срочно? – мгновенно охрипшим голосом спросила она.
Рональд кивнул – еще угрюмее.
Нэнси заметалась. Она знала своего сына и понимала: раз уж он сам не признался, расспрашивать бесполезно – упрется. Но она понимала и другое. Если Ронни не вырвется сейчас, то, скорее всего, так и будет всю свою жизнь кому‑нибудь платить – не этим, так другим.
– Хорошо. Я дам тебе эти деньги, – сухо согласилась она. – Но ты должен отделаться от этих ребят.
Рональд поднял глаза и, было видно, понял, что она знает, что происходит.
Если бы разговор происходил при отце, он наверняка бы втянул голову в плечи, начал бы лгать, изворачиваться… но матери он не боялся, а потому насупился еще больше, прошел мимо нее в холл и уселся в кресло перед телевизором. Нэнси последовала за ним, отметила, что сын с отсутствующим видом смотрит какое‑то дурацкое шоу, и поняла, что разговор снова не состоится.
«И что мне теперь делать?»
Все выходило в точности так, как только что говорил ей по телефону Левадовски, – Ронни не собирался смотреть своим страхам в лицо. И что бы она ему сейчас ни сказала, все окажется бесполезным. Точь‑в‑точь как все уговоры Левадовски были бессмысленны для нее самой.
Сравнение самой себя с Левадовски привело Нэнси в ярость. Она до боли прикусила губу, две или три минуты стояла безо всякого движения, а затем прошла мимо замершего перед экраном телевизора сына к лестнице, спустилась по крутым ступенькам в подвал, сбросила стопку картонных коробок на пол и достала уже проверенную в деле «беретту». Снова поднялась по лестнице, аккуратно притворила за собой дверь и вернулась в холл.
– Ронни…
Рональд не отзывался.
«Обижается, глупый», – болезненно улыбнулась Нэнси и подошла ближе. Навела ствол на телевизор, расслабила плечи и мягко потянула за спусковой крючок.
Рвануло так, что на некоторое время Нэнси словно выпала из времени и пространства. И только потом, когда телевизор пыхнул, зачадил, а из покореженных внутренностей вырвался язычок пламени ядовитого зеленого цвета, она как очнулась. Быстро подошла к розетке, выдернула шнур и развернулась к так и сидящему в кресле с открытым ртом сыну.
– Хочешь, мы с тобой вместе к этим братьям сходим? В пять минут все и решим.
Рональд ошарашенно глянул на «беретту» в ее руках, затем – на чадящий телевизор и, как был, – с открытым ртом, отчаянно замотал головой.
– Не‑е, мамочка. Я сам.

***

Из полицейского управления ей позвонили, едва Рональд убежал решать свои проблемы, буквально спустя пару минут.
– Миссис Дженкинс? Вам звонит дежурный по городскому управлению полиции лейтенант Шеридан. Не могли бы вы подойти к нам?
Внутри у Нэнси противно заскребло. Она кинула взгляд на безвинно пострадавший телевизор и почему‑то подумала, что это наверняка позвонил кто‑нибудь из соседей.
– Да, конечно. А когда?
– Лучше прямо сейчас, – дружелюбно отозвался полицейский. – Комната двадцать два. Спасибо, миссис Дженкинс.
Нэнси бросила трубку на рычаги, поморщилась от досады и присела в кресло – напротив укрытого мокрой тряпкой, но все еще воняющего горелыми проводами телевизора.
«А если это не из‑за выстрела? Тогда из‑за чего? Неужели кто‑то видел меня у офиса Маньяни?»
Сердце тревожно и одновременно сладко стукнуло. Нэнси сосредоточенно прикусила губу и вспомнила, что заметила какую‑то машину, проезжавшую мимо как раз напротив покинутого ею пустого, разгромленного офиса. Кажется, автофургон… Она не стала оборачиваться, чтобы рассмотреть поточнее, – ей было не до того.
«Нет, в лицо они меня не опознают», – тотчас же решила Нэнси.
«А если меня видели соседи, когда я возвращалась?»
Сердце снова стукнуло – еще более тревожно и еще более сладко.
Нэнси чертыхнулась и решительно поднялась из кресла. Находиться в неизвестности, пугая себя домыслами, когда можно просто пойти и узнать, чего от нее хотят копы, было глупо.

***

Для Бергмана эта ночь стала настоящим проклятием. Нет, пока в городе все было тихо, но ни Карлос – по поводу убитой проститутки, ни итальянцы – по поводу разгромленного офиса ни на мэра, ни на полицию не выходили. И это означало только одно – полулегальные этнические кланы вовсе не намерены решать взаимные претензии законным образом и готовятся к войне.
Естественно, что Бергман торопился, и расследование зверского убийства семнадцатилетней Марии Перес и ответного погрома в офисе итальянской сети аптек «Маньяни Фармацевтик» не прекращалось ни на минуту. И первые результаты он получил еще до рассвета.
Так, подзадержавшийся этим вечером на работе пожилой продавец‑мексиканец из придорожного магазинчика показал, что слышал звук бьющихся стекол на протяжении нескольких минут. Поначалу он сильно испугался и даже выключил в магазине свет, а когда все‑таки решился выглянуть на улицу, то увидел копошащихся на дороге четверых молодых ребят и автомашину «Корвет», кажется, зеленого цвета.
Старик так и не понял, что там делали на дороге мальчишки, но в полицию на всякий случай позвонил, и теперь главной задачей Бергмана было найти этих четверых.
Он тут же подключил дорожную полицию, вместе с полицейским тщательно изучил данные по всем городским «Корветам» и сразу же обратил внимание на одну автомашину, фигурирующую в деле о драке пару недель назад. Выехал с нарядом по указанному в сводке адресу и в четыре утра уже изымал первые, спрятанные под матрасом сына владельца «Корвета» купюры.
Понятно, что поначалу мальчишка упирался, твердил, что деньги собрал, экономя на школьных завтраках, требовал, чтобы его допрашивали в присутствии родителей, адвокатов и проч. и проч. Но Бергман не мог тратить столько времени впустую.
– Слушай, малыш, – мягко улыбнулся он. – Ты хоть на вывеску смотрел, когда деньги собирал? Большая такая, светится вся…
– А что? – растерялся тот.
– Значит, ты не знаешь, чей офис вы ограбили?
Парень облизнул губы и снова затянул старую песню о том, что он ничего такого не знает, и вообще он еще несовершеннолетний. Но Бергман знал, что делает.
– Висенте Маньяни. Тебе знакомо это имя? – еще мягче улыбнулся он. – А поэтому я немедленно удовлетворяю все твои требования и просто отпускаю тебя домой.
Парень растерянно моргнул.
– Как – Висенте Маньяни?
– А вот так, – Бергман оторвал листочек и выписал мальчишке пропуск на выход из полицейского управления. – Вот, держи, но чтобы завтра был у меня как штык, и вместе с родителями. Если, конечно, вы все доживете до завтра…
Парень побледнел.
– Я никуда не пойду!
Бергман сразу посерьезнел.
– Тогда не морочь мне голову и говори, где твои дружки и остальные деньги.
С этого момента все вроде пошло как по маслу. Парень мгновенно выдал еще три адреса и имена всех трех своих дружков. Бергман выслал полицейский наряд, и они взяли одного, затем второго, и, хотя парни брать на себя разгром итальянского офиса не собирались, дело стремительно набирало обороты.
А потом Бергману позвонили.
– Сэр, вам лучше приехать.
– Что такое? – сразу почуял недоброе Бергман.
– Четвертый убит.
Бергман нахмурился. Этот четвертый – Джонни Биллингем – был главарем этой четверки, и, в принципе, можно было допустить, что Маньяни добрался до него раньше полиции. Но только в принципе.
Дело в том, что Маньяни давно уже не был приверженцем идеи «все или ничего»; крупный бизнес, в который он стремительно входил, приучил Висенте быть осторожным и решать проблемы скорее торгом, чем пулей. И убивать мальчишку только потому, что за тем никто не стоит, итальянец не стал бы. По крайней мере, сейчас…
– Выезжаю, – буркнул Бергман и в половине седьмого утра уже здоровался с бледными, все еще пребывающими в глубоком шоке родителями Джонни Биллингема.
– Где он, сержант? – повернулся Бергман к подчиненному.
– Пойдемте, сэр… Осторожнее, здесь кровь.
Бергман вошел в спальню и оторопел.
– Матерь божья!
Пацана явно застали врасплох, прямо в постели и убивали шилом. Десятки – нет, сотни! – багровых точек и множественные потеки запекшейся крови покрывали его тело почти целиком, но не это было по‑настоящему страшно.
Деньги, которые Джонни Биллингем подобрал на дороге, так и лежали нетронутыми в приоткрытом ящике стола, а на его окровавленном животе лежала раскрытая, повернутая обложкой вверх Библия. Точь‑в‑точь такая, какую он менее полусуток назад видел на животе убитой колумбийской проститутки Марии Перес.

***

Нэнси собралась менее чем за четверть часа. Смыла копоть, одела скромное деловое платье, навела неброский макияж, а вскоре уже парковала машину на стоянке возле управления. Приветливо кивнула разгоряченно жестикулирующему, окруженному офицерами Бергману, сообразила, что тот ее даже не заметил, и, всем своим существом переживая идущее снизу вверх жаркое томление, поднялась по ступенькам и прошла на второй этаж. Отыскала взглядом нужную комнату, постучала и вошла.
За столом сидела Роуз.
Внутри у Нэнси все оборвалось.
– Проходите, миссис Дженкинс, – мгновенно опустив глаза в стол, пробормотала сверхпреданная напарница Джимми и виновато добавила: – Все офицеры на выезде, и протокол поручили составить мне.
Нэнси некоторое время пыталась понять смысл сказанного, но не смогла, а потому просто кивнула и присела на стул – самый дальний от стола и самый близкий к двери. Она видела, что Роуз тоже не в своей тарелке, но это могло означать что угодно. Например, что ей неловко предъявлять обвинение в разгроме офиса законной супруге своего любовника. В глазах у Нэнси слегка поплыло.
Напарница мужа переложила на столе несколько листков и предательски дрогнувшим голосом начала:
– Миссис Дженкинс, продавец бакалейного магазина, что возле школьного парка, показал, что вы заходили к нему за покупками.
«Тальбот! – охнула Нэнси. – Они меня вычислили!» – она и думать забыла об этом чертовом психе!
– По времени это в точности совпадает с моментом покушения на мистера Тальбота, – торопливо продолжила Роуз, – и вопросы у меня простые…
Нэнси попыталась взять себя в руки и не сумела. В глазах все еще плыло, а руки затряслись так сильно, что ей пришлось спрятать их за поставленную на колени сумочку.
– Это ведь ваша машина была припаркована у магазина?
Отрицать этот факт было бесполезно.
– Моя, – глухо признала Нэнси.
Роуз приободрилась и быстро пометила что‑то в лежащем на столе бланке.
– И вы пробыли в магазине совсем недолго?
– Да.
– И вышли до того, как в районе городской школы прозвучал выстрел?
Нэнси молча мотнула головой.
– Опишите мне, что происходило дальше.
По спине Нэнси, снизу вверх, промчался жаркий пустынный торнадо. «А как же Энни?» Глаза сами собой заслезились.
Роуз некоторое время ждала и, видимо, желая напомнить о себе, прокашлялась.
– Когда вы вышли из магазина, вы сразу же направились к машине?
Нэнси непонимающе моргнула и, лишь когда Роуз повторила свой вопрос, сумела на секунду сосредоточиться.
– Да.
– Но вы слышали этот выстрел?
Нэнси как очнулась, посмотрела на Роуз и вдруг осознала, что напарница ее мужа вовсе не пытается загнать ее в угол. Более того, она помогает!
– Конечно, слышала, – кивнула она. – Я так думаю, его все в округе слышали.
Роуз с облегчением вздохнула.
– Скажите, миссис Дженкинс, кроме вас, возле магазина или у парка кто‑нибудь еще был? Женщина, я имею в виду.
«Женщина…» – Нэнси сразу вспомнила рассказ Джимми о том, что полиция знает, что в Тальбота стреляла женщина.
– Я никого не видела, – честно ответила Нэнси. – Возле магазина я совершенно точно была одна, а вот в парке… Я в ту сторону и не смотрела даже. Пока не выстрелили.
Роуз удовлетворенно кивнула.
– Сколько выстрелов вы слышали?
– Один.
– И… что после этого? Вы, наверное, испугались и уехали?
Нэнси молча мотнула головой в смысле «да», и Роуз вновь с облегчением вздохнула и склонилась над бланком протокола допроса.
– Подождите минутку, миссис Дженкинс. Я только запишу ваши показания.
Роуз принялась что‑то строчить, а Нэнси смотрела и все глубже понимала, что могла засыпаться на самом невинном вопросе, типа «вы услышали выстрел до того, как сели в машину, или после?». Но любовница ее мужа не сумела задать этого вопроса, – как теперь понимала Нэнси, – только потому, что не смогла посмотреть в лицо своей собственной проблеме.
«Чертов Левадовски!»
– Распишитесь, пожалуйста, – разложила листки протокола на столе Роуз, а когда Нэнси подошла, тихо добавила: – И простите меня, если сможете… я сама не ожидала, что так выйдет…
Нэнси на секунду замерла, но взяла себя в руки, подошла и быстро поставила на бланках допроса аккуратную подпись.
– Я не знаю, Роуз, что тебе сказать, – глухо произнесла она. – Что сделано, то сделано.
– Вы ведь не скажете Бергману? – умоляюще заглянула ей в глаза снизу вверх Роуз.
Нэнси задумалась. Такая мысль ей в голову не приходила, и она не понимала, как до этого сумела додуматься сама Роуз, разве что сделала свои выводы из переданного Джимми при ней начальственного приглашения на барбекю.
– Я обещаю, что этого больше не повторится, – тихо добавила Роуз.
Конечно, по правилам, пусть и сам живущий с Маргарет во грехе, начальник местной полиции должен был на подобный донос отреагировать жестко – вплоть до служебного понижения Роуз Лестер, но Нэнси вовсе не была уверена в том, что так уж хочет отомстить напарнице своего мужа. Не в ней ведь проблема.
– Не в тебе дело, Роуз, – вздохнула она. – Проблемы у нас не вчера начались.

***

Когда Нэнси вернулась домой, Рональд ее уже ждал – счастливый, как в день рождения, и с огромным лиловым синяком на оба глаза.
– Все, ма, не надо больше пятьдесят баксов! – радостно выпалил он.
– Тогда пошли выносить телевизор на мусорку, – рассмеялась Нэнси. – А то пахнет от него – сил нет.
– А что отцу скажем? – мгновенно зачислил себя в сообщники матери сын.
– С отцом я сама разберусь, – сразу же посерьезнела Нэнси. – Нам давно уже нужно поговорить.
Они подхватили источающий едкий запах телевизор с двух сторон, подшучивая друг над другом, оттащили его к мусорному баку, а потом вместе с пригорюнившейся от такой утраты Энни до поздней ночи отмывали уже успевшую повсюду осесть жирную черную копоть. Нэнси была счастлива.

***

В общем‑то, Салли был доволен. Меньше чем за неделю он осуществил в этом городке два акта возмездия. Да, ему еще было далеко до ангела господня, всего за одну ночь убившего 185 000 ассирийских солдат, и уж тем более он не мог сравниться с самим Иеговой, засыпавшим камнями армию целых пяти грешных царей и уничтожившим огнем небесным Содом и Гоморру. Но он уже чувствовал, что всевышний ценит его подвижничество и наверняка в самое ближайшее время отдаст в его руки то, за чем Салли сюда и приехал.
А пока… эта шлюха как сквозь землю провалилась! Понятно, что Салли был вынужден работать; он не мог посвящать поиску этой твари все свое время, но вечерами‑то он пахал, как тягловый бык! Он обходил супермаркеты, изучал сидящих с младенцами на руках посетительниц детских площадок и скверов, заглядывал в настежь открытые окна домов… но увы, пока все это было без толку. Нечистый умел прятать своих преданных служанок.

***

К тому времени, когда Нэнси увидела Бергмана возле полицейского управления, начальник полиции знал многое, если не главное. Устроив оставшимся в живых мальчишкам почти отеческую выволочку, он заставил их напрягать мозги и выяснил, что они прогнали какого‑то мужика на автофургоне, пытавшегося их урезонить, но главное, что в то самое время, как они подъезжали к долларовому «Клондайку», по улице от офиса шла женщина.
Нет, ни лица, ни примет они не запомнили; только то, что едва ее не переехали, и то, что она была в чем‑то длинном и белом, возможно, с красной оторочкой внизу.
– Она… шла, как пьяная… черт ее дери! – возбужденно, почуяв запах возможной свободы, рассказывали мальчишки. – Ни под ноги не смотрела, ни на дорогу! Чуть не сбили… черт ее дери!
Бергман дослушал их до конца, а потом взял карандаш и нарисовал на обороте бланка допроса квадрат. В одной вершине он разместил схематический рисунок женщины, уходившей прочь от раненного в колено Тальбота; во второй – женщину, стремительно уходившую прочь от разгромленного итальянского офиса.
«Совпадение? Вряд ли…»
Он быстро пририсовал в третьей вершине квадрата Библию, уложенную на живот мертвого мальчишки, взявшего итальянские деньги, а в четвертой – Библию, уложенную на живот колумбийской проститутки. И вот это уж точно не было совпадением.
Бергман принялся рассматривать вычерченный квадрат, разворачивать его так и сяк… Во всем этом чувствовалась какая‑то система, причем явно подвязанная к быстро назревающему итальянско‑колумбийскому конфликту – разве что за исключением психа Тальбота. Так, словно кто‑то изо всех сил пытался столкнуть эти две силы в борьбе за новый передел сфер влияния.
Нет, вопросов, оставшихся без ответа, по‑прежнему было выше крыши. Что, например, означает Библия?
– Шеридан! – подозвал Бергман дежурного. – Ты выяснил, на каких страницах были открыты Библии?
– Так точно, капитан, – отозвался лейтенант. – У Марии Перес на главе о заветах господа Моисею. Я даже нашел то, что к случаю подходит.
– И что там? – наполняясь скверным предчувствием, спросил Бергман.
– Сейчас… – лейтенант перевернул пару страниц тоненького уголовного дела, – а, вот: «Не оскверняй дочери твоей, допуская ее до блуда, чтобы не блудодействовала земля и не наполнилась земля развратом».
Бергман покачал головой.
– А что у мальчишки?
– Тоже завет… – Шеридан открыл вторую папку. – Но здесь такой ясности нет. «Кто убьет раба своего…» и так далее.
Бергман недовольно крякнул. Он точно знал, что и колумбийцы, и итальянцы склонны трактовать происшедшее как месть противника за перестрелку в карьере. Но сам он видел, что это не так и замешана третья сторона, а потому терялся в догадках. А потом ему позвонил мэр.
– Слушай меня, Тедди, – прерывающимся от волнения голосом сказал он. – Для нас обоих будет лучше, если виновными в погроме окажутся эти пацаны.
Бергман вздохнул, он и сам это знал.
– Так что даром время не трать, – с напором продолжил мэр, – а оформляй этих троих по полной программе.
– Как вы себе это представляете? – хмыкнул Бергман. – Там и отпечатки пальцев другие, и группа крови на сейфе ни с чьей не совпадает. Я так думаю, они вообще невиновны…
– А мне плевать, кто виновен! – взвизгнул мэр. – Делай, что тебе говорят, или нам всем тут места будет мало!
Бергман досадливо крякнул. Он понимал, что по большому счету мэр прав, но переступать через себя не хотелось.
– Слушайте, дайте мне хотя бы сутки…
– Да нет у нас суток! – заорал мэр. – У нас и полусуток нет! По моим данным, и Карлос, и Винсенте уже полностью готовы к войне! Ты хоть понимаешь, что это значит?!
Бергман стиснул зубы.
– А чего вы от меня‑то хотите?
– Законности в городе, черт тебя побери!
Бергман криво усмехнулся. Требовать законности и одновременно настаивать на том, чтобы мальчишек посадили… В этом было что‑то безумное.
– Хорошо. Я обеспечу городу законность, – твердо пообещал он мэру. – Не более чем через сутки.

***

Когда Джимми переступил через порог, украшенный разрастающимся фиолетовым синяком, Рональд благоразумно шмыгнул в свою комнату, а Нэнси вдруг вспомнила, что блудный муж уже второй день подряд остается без ужина.
– Ну и денек сегодня выдался, – делая вид, что между ними ничего особенного не произошло, устало произнес Джимми и настороженно повел ноздрями. Впрочем, спросить, что она умудрилась спалить, пока не рисковал. – Хорошо еще, что погромщиков сумели взять… зеленые совсем…
Сразу сообразившая, о каком погроме речь, Нэнси растерянно моргнула.
– А почему ты думаешь, что это они?
– А кто еще? – пожал плечами Джимми и сел на привычное место – за столом. – Вещдоки у них в машине нашли, деньги нашли. Да они и сами, считай, наполовину признались. Одно непонятно…
– Что? – глотнула пересохшим горлом Нэнси. – Что непонятно?
– Там, возле офиса, женщину видели. Как и возле Тальбота.
Нэнси затаила дыхание.
Джимми уверенно, вразвалочку подошел к холодильнику, заглянул, и Нэнси вдруг поняла, как долго она не видела его вот таким – успешным. И пусть эти мальчишки на самом деле ни в чем не повинны, сам факт, что Джимми причастен к их поимке, уже как бы делал его мужчиной.
– Скажи мне, Джимми, – прервала она несколько затянувшуюся тишину. – Только честно…
Джимми замер и превратился в слух.
– Чего ты все время боишься?
Нэнси видела каждое его движение: и эти мгновенно поползшие вверх брови, и эту внезапно возникшую окаменелость лица, и даже сбежавшую по виску бисеринку пота. Но пока Джимми молчал – слишком долго, чтобы суметь сделать вид, что этот вопрос к нему не относится.
– Это ты насчет Роуз? – наконец‑то сумел он взять себя в руки.
– Перестань, Джимми. При чем здесь Роуз? Это насчет тебя.
Джимми прокашлялся, как бы обдумывая ответ, неторопливо прошел в холл, включил свет и замер. Он видел, что в холле чего‑то не хватает, чего‑то крупного, из мебели, но чего именно, сообразить не мог.
– Слушай, Нэнси, – болезненно скривился он. – Видит бог, у меня сейчас голова совсем другим занята. Давай завтра поговорим.
Нэнси оставалось лишь развести руками. Завтра так завтра.

***

Бергман пошел на это без особого желания – мальчишек было жаль. Действительно жаль. Но сделать какой‑либо обманный маневр было необходимо, а потому через пару часов после разговора с мэром он устроил местным журналистам хорошую пресс‑конференцию, на которой и заявил, что все трое погромщиков задержаны, а значит, вскоре состоится суд, и закон восторжествует. Ни о страшно убитом четвертом мальчишке, ни о жуткой судьбе колумбийской проститутки Марии Перес в городе пока, слава богу, еще не знали.
Но Бергман понимал, что это – полумеры и кланы готовятся к войне. Поэтому, как только пресс‑конференция завершилась, он вызвал к себе заместителей, распорядился перетащить в свой кабинет картотеку и папки с агентурными сведениями и принялся перебирать документы, определяя ключевые действия будущей широкомасштабной полицейской операции «Сеть».
Первыми и главными жертвами должна была стать мелкота – итальянские распространители наркотиков и колумбийские сутенеры и курьеры. Понятно, что надолго никого из них задержать не удастся, но Бергман справедливо рассчитывал вынудить некоторых из них дать показания на следующее звено – ступенькой выше. А главное, подобная акция должна была резко приостановить ритмичный, размеренный ход теневого бизнеса и заставить и колумбийцев, и итальянцев отвлечься от мыслей о разборках.
Да, это был «цирк», показательный номер фокусника, – вовсе не рассчитанный на полное истребление мафии и на деле призванный лишь на время переключить внимание кланов. Но Бергман знал, что если все пойдет именно так, как он задумал, то война может и не состояться. По крайней мере в ближайшие год, а то и два.
– Школьников брать будем? – стремительно сортируя списки будущих задержанных, осторожно поинтересовался один из заместителей.
Бергман задумался. Часть старшеклассников – человек восемь‑десять давно ходили под итальянцами. Понятно, что доказать это будет сложновато, но припугнуть всех их стоило – пусть и на время.
– Позвони директору школы, – распорядился он. – Пусть подготовит личные дела всех, кто хоть как‑то замечен в связях или имеет отношение к конфликтам с ними.

***

На следующий день, в первый день весенних школьных каникул Нэнси пригласил к себе директор школы мистер Джон Кейси.
– Вы в курсе, что ваш сын устроил вчера драку с Рикардо Маньяни? – сразу перешел к делу директор.
Нэнси вспомнила огромный лиловый синяк на оба глаза, с которым вернулся из школьного парка Джимми, и счастливо улыбнулась.
– В общем, да.
– И вас это не тревожит? – заметил ее настроение директор.
– Совершенно, – еще шире улыбнулась Нэнси. – Я уверена, что мой сын отстаивал справедливость. А по этим вашим братьям Маньяни давно уже все исправительные учреждения тоскуют.
– Но драку‑то затеял ваш сын… – резонно заметил директор.
– Ну и что? – пожала плечами Нэнси. – Когда я училась в школе, у нас все время кто‑нибудь дрался.
Мистер Кейси досадливо поморщился.
– Когда вы учились в школе, миссис Дженкинс, у директоров не было многоуровневой балльной системы оценок эффективности обучения и воспитания.
Улыбка Нэнси сразу сошла на нет. В этой жутковатой фразе явно чувствовался какой‑то подвох.
– И что?
Мистер Кейси подошел к высокому, до потолка, стеллажу и не без труда вытащил толстенную светло‑коричневую картонную папку.
– Это – личное дело вашего сына. Не желаете ознакомиться?
Нэнси пожала плечами и пододвинула папку к себе. Открыла, принялась листать… большей частью это были обычные доносы – первый симптом полного поражения системы образования.
– И что теперь? – настороженно поинтересовалась она.
– Пока ничего, – развел руками директор, – но все идет к тому, что ваш сын – заметьте, сын полицейского – не сможет учиться в нашей школе.
– То есть? – удивилась Нэнси.
Директор самодовольно улыбнулся и прошелся по кабинету.
– А вы думаете, Бергман за просто так дела всех проблемных учеников у меня затребовал? Причем невзирая на положение родителей…
– Бергман? – обомлела Нэнси. – А зачем ему эти дела?
Директор приостановился перед ней и с лживой печалью во взгляде вздохнул.
– Ах, миссис Дженкинс, у нас в школе после этого выстрела все вверх дном перевернулось!
Нэнси прикусила губу. Она совершенно не рассчитывала, что ее выстрел в Тальбота обернется против ее сына. Но и неправой себя отнюдь не считала.
– Дожили! – пробормотал директор. – Наркотики, рок, порнография! Если так пойдет, скоро ученики в преподавателей начнут стрелять! – он приосанился. – Если мы, конечно, не примем вовремя свои меры.
Он снова стал ходить по кабинету и что‑то говорить, а Нэнси следила за его перемещениями взглядом и думала. Она видела, что за лживой заботливостью директора лежит самый обыкновенный страх за свое положение – тот самый страх, о котором ей говорил чертов Левадовски, и тот самый глубоко запрятанный страх, которому директор так и не в силах посмотреть в глаза. Пожалуй, только поэтому он и пытается запугать других.
– Ситуацию можно как‑то исправить? – резко оборвала она директорский монолог.
– Что? – приостановился мистер Кейси и вдруг улыбнулся. – Ах, да… разумеется, можно. Если родители перестанут смотреть на проделки своих отпрысков сквозь пальцы. И учтите, еще одно нарушение, и дело вашего сына ляжет на стол начальника вашего мужа.

***

Нэнси не могла определить, насколько серьезна угроза мистера Кейси, но прекрасно понимала, что Рональд сорвется еще не раз – просто чтобы отстоять свою с таким трудом отвоеванную у братьев Маньяни свободу. И отворачиваться от этой угрожающей перспективы она не собиралась, что бы там ни говорил чертов Левадовски.
Она дождалась ночи, уложила детей спать и глянула на часы. До возвращения Джимми со службы оставалось около часа – то, что надо.
Нэнси вышла в гараж, достала и бросила на сиденье «Форда» купленный ей мамой, а потому ни разу не надеванный черный, пуритански глухой спортивный костюм, отыскала серую, почти бесцветную спортивную шапочку Рональда, кинула в салон короткую, но увесистую монтировку, завела машину и, не теряя времени, выехала к школе. Остановилась на том же самом, совершенно открытом месте и юркнула в кусты. Прокралась несколько метров и замерла. Джимми вместе с напарницей сидели в полицейской машине и о чем‑то напряженно разговаривали.
Нэнси улыбнулась. В крайнем случае у нее будет понятное алиби обычной ревнивой жены. Она вытащила костюм из сумки, спокойно, никуда не торопясь, влезла в него и крадучись прошмыгнула к дверям школьного спортзала. Огляделась по сторонам, сунула монтировку в неширокую щель между дверью и косяком и, затаив дыхание, с усилием нажала.
Дверь застонала. Нэнси нажала еще раз, и еще – до хруста. Трясущимися руками рванула дверь на себя и черной тенью скользнула внутрь. На подгибающихся ногах взбежала по лестнице на второй этаж, с замирающим от ужаса сердцем взломала дверь директорского кабинета, кинулась к шкафам и начала судорожно сваливать личные дела учеников в одну кучу – в центре пола. Вытащила спрятанную в серебристом сапоге старую зажигалку Джимми и щелкнула.
«Боже! Что я делаю?!» – как‑то машинально подумала она и тут же поняла, что это в ней говорит застарелый, еще со своей собственной учебы оставшийся страх перед властным и не слишком умным, а потому особенно опасным школьным начальством. А значит, доктор Левадовски прав, и в ней все‑таки есть то, чему она до сих пор с трудом смотрит в глаза.
Бумага разгоралась нехотя, и Нэнси, болезненно щурясь, кашляя от едкого бумажного дыма и шмыгая носом, принялась выдирать из папок желтые от времени, исписанные десятками почерков листы, помогая огню насытиться.
Она ничуть не сомневалась в правильности того, что делает. Оставшись без аккуратно подшитых доносов, мистер Кейси будет просто вынужден посмотреть своим страхам в лицо, а если ему повезет, избавится от них навсегда – как это прямо сейчас делает сама Нэнси.
Перед ней снова встало значительное лицо мистера Левадовски, но теперь она была с доктором абсолютно и почти во всем согласна. Единственное, чего не хватало именитому хьюстонскому психотерапевту, так это желания и отваги, чтобы развить этот тезис до его пределов. Ибо тогда бы он увидел, что страх – не проклятие, а величайшая ценность, преодоление которой только и делает человека человеком.
Пламя наконец‑то разгорелось, а едва Нэнси сунула отложенную в сторонку папку с личным делом Рональда в самое пекло, как где‑то в коридоре натужно взвыла пожарная сирена. Надрывно кашляя, женщина выскочила из кабинета, с обмершим сердцем слетела вниз по лестнице, выскочила к проходу в спортзал и как ударилась о невидимую преграду…
Взломанная дверь была распахнута настежь, а внутри уже стояли с фонариками в руках прибежавшие на звук сирены Джимми и Роуз.
– Черт! – ругнулся Джимми. – Давай в машину! Вызывай всех!
Роуз мигом выскочила в дверь, а Джимми, осторожно переступая ногами, двинулся к черному жерлу ведущего в спортзал коридора. Нэнси прижалась к стене и застыла.
– Эй! – перекрывая апокалиптический вой, крикнул Джимми, сделал еще два осторожных шага вдоль стены, рванул рычаг отключения сирены вниз и замер. – Это полиция! Сопротивление бесполезно!
На Нэнси обрушилась звенящая памятью о сирене тишина, и она болезненно поморщилась: Джимми определенно чуял какое‑то движение там, в темноте, но решиться просто шагнуть вперед и вытащить нарушителя за шиворот не мог. Она помнила его совсем другим.
Джимми еще раз нерешительно переступил с ноги на ногу и, озираясь по сторонам, отступил к выходу. Нэнси буквально перекосило, и, не отдавая себе отчета в том, что делает, а, скорее всего, чтобы просто не переживать этого позора, она натянула шапочку до самых бровей, взяла монтировку наперевес и двинулась прямо к нему.
Джимми вздрогнул, начал судорожно расстегивать кобуру и вдруг замер, поднял трясущиеся руки вверх и прижался спиной к стене.
– Не стреляйте… прошу вас.
Нэнси оторопела, глянула на свою взятую наперевес монтировку и все поняла. Стиснула зубы, стремительно прошла мимо Джимми к выходу, все более ускоряя ход, промчалась мимо полицейской машины с замершей у рации Роуз внутри, нырнула в ближайшие кусты и только там не выдержала – разрыдалась.

***

Джимми Дженкинса вызвали к этому старому дураку первым.
– Рассказывай, – мрачно распорядился босс и замер напротив – старый, морщинистый, брюзгливый – руки в карманах, живот вперед.
– У него был автомат, – сказал Джимми.
– То, что он был вооружен, это и ослу понятно, – выпятил нижнюю губу Бергман и начал медленно наливаться кровью. – Я спрашиваю, почему ты его наружу выпустил!
– Я не мог ничего поделать, – мотнул головой Джимми. – Даже до кобуры дотянуться не успевал.
Старый начальник полиции сокрушенно покачал головой.
– А какого черта ты в полиции тогда делаешь?
Джимми понурился.
– Что, вопрос непонятен? Тогда я тебя еще раз спрошу, Дженкинс. Почему ты не пошел торговать пылесосами?
Ответа у Джимми не было.
– Ладно, – вздохнул Бергман. – Твое счастье, что мне люди нужны, работы по горло. Так что бери отгулы и иди с глаз долой – отдыхать. Но чтобы через три дня был как новенький!
Джимми обрадованно кивнул. Он уже думал, что Бергман его выгонит.

***

Когда Бергман вошел в провонявший гарью кабинет директора школы и увидел в середине кучу основательно прогоревшей бумаги, первой мыслью стало: один из двух его заместителей и есть тот стукач, что сливает информацию итальянцам. Однако, хорошенько подумав, он отказался от этой версии и пришел к пусть и менее катастрофическому, но тоже весьма неприятному выводу: его дальнейшие действия уже просчитали.
Это означало, что если Бергман прав, итальянские дилеры, а то и колумбийские курьеры лягут на дно.
– Кому вы сказали о том, что я запросил личные дела учеников? – резко повернулся он к директору школы мистеру Кейси.
Директор понурился.
– Отцу Гольдбаха, матери Дженкинса, отцу братьев Литтлстоунов…
Он перечислял и перечислял имена родителей учеников, а Бергман все сильнее и сильнее стискивал зубы. Превративший обычное служебное дело в мощную воспитательную акцию, директор по сути разболтал о запросе Бергмана доброй полусотне людей! И теперь любой из перечисленных мог рассказать об этом другу, сослуживцу и вообще кому угодно… А точнее – вот она, обгорелая куча доказательств того, что уже рассказал.
– Ладно, хватит, – Бергман развернулся к своему заместителю. – Усиленное патрулирование прекратить, всех собрать, а время операции «Сеть» перенести на… – он глянул на часы – 01.25 ночи, – операцию перенести на сутки раньше. Начнем в 02.00.
– Вы уверены? – удивленно поднял брови офицер.
Бергман усмехнулся. Заместитель явно считал, что пытаться застать итальяшек и колумбийцев врасплох все равно уже не выйдет, а значит, лучше не позориться. Но именно так думают и те, кто учинил этот предупредительный пожар.
– Уверен, – кивнул Бергман.

***

В целом результатами последних дней Салли был доволен.
После того как он примерно наказал эту колумбийку, с улиц напрочь исчезли проститутки – все до единой! И главное, это понравилось горожанам.
Дожидаясь своей очереди, Салли сидел в маленькой душной, провонявшей одеколоном парикмахерской, слушал по‑женски бесконечные сплетни здешних немолодых мужчин и радовался всем сердцем.
– Карлос, говорят, всех шлюх с перекрестков распорядился убрать, – делился с посетителями новостями толстый смуглый парикмахер.
– Не может быть! – не поверил кто‑то.
– Видно, крепко на него копы навалились, – со знанием дела пояснил парикмахер. – Я слышал, Бергман вообще объявил всем колумбийцам войну.
– И правильно! – дружно поддержали парикмахера посетители. – А то здесь столько этих латинос развелось – на каждом шагу!
– А про офис итальянский слышали? – встрял поперек разговора маленький рыжеватый мужичок.
– Ну и что? – насмешливо отреагировали остальные. – Про этот погром все читали. Троих задержали…
– И вы этим писакам верите?! – возмутился рыжий. – Я так слышал, что это все люди Карлоса…
– Да пошел ты! Это тебе, небось, Эдгар сказал! Нашел кого слушать!
Салли слушал и переполнялся гордостью. Да, пока обыватели не знали всех деталей – ни о проститутке, брошенной им в старом гараже, ни о четвертом мальчишке… Но он был уверен, что пройдет совсем немного времени, и все они заговорят по‑другому – было бы положено начало.

***

На следующее утро после поджога Нэнси посадила успешно сдавших тесты Ронни и Энни в машину и, старательно избегая взглядом взявшего отгулы и только поэтому оставшегося дома Джимми, села за руль сама. Аккуратно вывела машину на главную улицу и, улыбаясь щебетанью детей на заднем сиденье, постепенно ушла в себя.
Вчера в спортзале она увидела самую яркую иллюстрацию правоты мистера Левадовски, какую только можно вообразить. Ее муж, профессиональный полицейский, вооруженный дубинкой, пистолетом и наручниками, начисто забыл, как превращать риск в удовольствие, и отступил перед наряженной в старый тренировочный костюм женщиной с монтировкой в руках. Только потому, что испугался.
Нэнси смахнула сбежавшую слезу и снова подумала, что именно страх, который способен преодолеть человек, и является главным его мерилом. Все мы время от времени сталкиваемся с теми или иными препятствиями, но перед одними отступаем, как Джимми вчера, а преодоление других превращаем в самое яркое, самое сладостное наслаждение, какое только можно представить.
Она вдруг вспомнила их последний поход в пустыню. К ночи любопытные, как дети, койоты окружили их палатку со всех сторон, но едва Джимми вышел наружу, вся стая мгновенно, с громким обиженным тявканьем рассыпалась в разные стороны и растворилась в темноте.
Тогда Нэнси еще не была способна осознать глубинную разницу между человеком и зверем и воспринимала койотов именно как маленьких детей – пусть и в шкуре. И только теперь она ясно видела: зверь не способен выдержать страха сколь‑нибудь долго – он или нападает, или бежит прочь. И только человек, например, такой, как Джимми, способен жить со своим страхом неделями, месяцами, годами, – не отваживаясь ни посмотреть ему в лицо, ни признать свое поражение и отступить.
Нэнси вспомнила, как яростно, как азартно жил ее муж в самом начале их брака, и вздохнула. Момент, когда Джимми не сумел посмотреть своему страху в лицо, стал последним моментом его человеческой жизни. Теперь страх вольготно, по‑хозяйски жил в нем, – как паразит, – пожирая в Джимми и человека, и мужчину – кусок за куском.
Сзади протяжно просигналили, и Нэнси вздрогнула и глянула в зеркальце – ее нагонял выскочивший откуда‑то от старой брошенной фабрики древний, потрепанный «Шевроле». Она аккуратно приняла вправо и кинула быстрый взгляд на заднее сиденье: мгновенно укачанные дорогой Энни и Ронни крепко спали.
Нэнси улыбнулась, и тут «Шевроле» пошел на обгон, резко вильнул, и она буквально в последний миг увела машину из‑под удара.
– Эй! Старушка! Давай к нам! – загоготали из «Шевроле», и старая, дребезжащая колымага снова вильнула, прижимая машину Нэнси к обочине.
Нэнси глянула вправо и нервно прикусила губу – ребята были никакие. Не желая проблем, она резко сбросила скорость и пропустила их вперед, как вдруг поняла, что никто обгонять ее и не собирается, и единственное, чего по‑настоящему не хватает этим подвыпившим парням, – женского общества. А тем временем «Шевроле» тоже начал сбрасывать скорость – прямо перед ней! – грамотно перекрывая дорогу.
«А не такие уж они и пьяные!»
Нэнси сосредоточилась и стремительно вырулила вправо. «Шевроле», продолжая притормаживать, вильнул туда же, подставляя свой битый‑перебитый зад под капот ее новенького «Форда». Нэнси ругнулась и взяла влево. «Шевроле» возмущенно прогудел и снова перекрыл ей дорогу.
Нэнси с горечью вспомнила, что так и оставила свою «беретту» валяться в обувной коробке, и кинула быстрый взгляд назад. Энни уже проснулась и теперь хлопала длиннющими ресницами, пытаясь понять, чем это занимается ее мама.
– Разбуди Рональда и держитесь крепче! – жестко приказала Нэнси, дождалась момента, когда заспанный Рональд прижмет Энни к себе и схватится за спинку ее сиденья, и резко вывернула руль.
Машина ухнула с дороги в кювет и, подскакивая и поднимая тучи пыли, пошла на обгон где‑то далеко сзади отчаянно сигналили озабоченные ребята, под колесами грохотали камни, но она уже видела, что выиграла. На ближайшем съезде аккуратно вывела машину обратно на дорогу и, выжимая около сотни миль, погнала «Форд» вперед и, только выехав за черту города, у заправки опомнилась и, сбросив скорость, аккуратно подрулила к колонке.
– Полный бак! И быстро!
Дожидаться этих придурков здесь она категорически не желала, а они должны были нагнать ее с минуты на минуту.

***

Салли узнал ее сразу. Невысокая, сероглазая и светловолосая женщина, некогда угнавшая и бросившая его машину возле автобусной остановки, распорядилась залить ей полный бак и теперь, нервно переминаясь на месте, стояла возле своей машины.
Внутри у него все зашлось, раненый глаз обильно заслезился, а тело пронзила столь хорошо знакомая дрожь. Стараясь не попасться этой шлюхе на глаза, Салли медленно подошел к хозяину и заискивающе улыбнулся.
– Паоло, отпусти меня до вечера… а?
– А кто будет стекла протирать? – взыскательно прищурился итальянец. – Я?
– Ну, отпусти, Паоло… Я отработаю.
Паоло улыбнулся. Он уже знал, что Салли действительно отработает – с лихвой.
– Ладно, иди. И помни мою доброту.
– Спасибо, Паоло! – сказал Салли. – Ты самый хороший босс, на которого я когда‑либо работал!
Итальянец расплылся в самодовольной улыбке, и Салли выскользнул за дверь. Стараясь не упускать эту шлюху из виду, он задом отступил к своей машине и нырнул внутрь. Проверил шило под водительским сиденьем, пакет и нейлоновую удавку с крупными узлами – в бардачке; ощупал выпирающую из‑под коврика еле заметным бугром бритву и удовлетворенно кивнул. Он был готов.
Нет, он, конечно же, не рассчитывал на то, что ее новенькая машина заглохнет на полдороге, но не без оснований полагал, что уж к дому или месту своей работы эта шлюха его сегодня выведет. А там останется полагаться на свое терпение и основательность – и того и другого у Салли всегда было в избытке.
Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, шлюха дождалась, когда ей зальют полный бак, а едва начала расплачиваться, как на автозаправку заехал старенький «Шевроле», а из него, один за другим, вывалились четверо нетрезвых парней.
– Вот она! – заорал один. – А ну, иди сюда! Что, смыться думала?!
Салли заволновался. Он видел, как мгновенно сориентировалась в обстановке женщина и как стремительно она сунула заправщику деньги и нырнула внутрь своей новенькой машины. Но парни не сдавались. Не давая ей выехать, они обступили новенький «Форд» со всех сторон, злобно пиная сверкающий никелем бампер и крича что‑то невнятное, но определенно угрожающее.
Сердце у Салли болезненно защемило. Он совершенно точно знал, что Паоло копов на своей автозаправке видеть не захочет, а значит, рано или поздно вмешается. Сам. Возможно, с «винчестером» наперевес – просто для того, чтобы клиент, а тем более женщина, беспрепятственно выехала с его заправки.
Но одновременно Салли чувствовал и другое – парни обязательно постараются нагнать ее на дороге. И как только из кабинки вышел Паоло и отвлек все внимание на себя, Салли надвинул фирменную кепку автозаправщика поглубже – до глаз, вытащил из‑под сиденья шило и, стараясь не слишком скрипеть дверцей, выбрался наружу. Подошел к старенькому «Шевроле», дождался момента, когда все внимание переключилось на Паоло, нагнулся и что было сил ударил шилом в колесо.
Раздалось легкое шипение, и Салли ударил еще раз, а затем еще и еще. Эта шлюха принадлежала только ему.

***

Когда эти придурки обступили машину со всех сторон и принялись пинать бампер, дети изрядно перепугались. И вот это завело Нэнси больше всего. Стараясь не слушать, что там кричат парни, она газанула и легонько отжала сцепление. Машина дернулась и ударила тех двоих, что стояли перед капотом, по ногам.
– Стерва! – возмущенно взревел тот, что был поздоровее. – Ты что делаешь?! А ну, вылезай!
– Ма… а чего они хотят? – испуганно спросила Энни.
– Я думаю, они сами не знают, чего хотят, – зло бросила Нэнси и энергично посигналила.
Ответом был новый взрыв ругани, и она вдруг подумала, что единственное, что удерживает ее, – это ее собственный страх. И тогда она отпустила сцепление до конца и плавно тронулась вперед.
Парни совершенно озверели. Сзади подтянулись еще двое, и, беспрерывно отступая перед медленно двигающейся вперед машиной, все четверо принялись молотить кулаками по капоту.
И тогда она перестала их жалеть и вдавила педаль газа до упора.
Они разлетелись в стороны, как брошенная на пол связка перезрелых бананов. А затем, когда Нэнси уже отъехала футов на двести, попрыгали в машину и бросились в погоню. Нэнси прибавила скорости, и «Шевроле» начал стремительно отставать, а затем и вовсе остановился.
«Наверное, дошло…» – усмехнулась Нэнси.
В общем‑то, она их понимала. Скорее всего, эти паршивцы другой жизни не знали и уж точно нигде не работали – даже продавцами, – просто потому, что не могли выдержать ни вечных придирок начальства, ни столь же вечных требований капризных, избалованных заслуженным богатством клиентов. А потому и утоляли жажду схватки с жизнью, нападая на тех, кто заведомо слабее.
Винить их не хотелось. Нэнси понимала, что лучше жить так, чем никак. Она тут же принялась перебирать по‑настоящему захватывающие ситуации из своей собственной жизни и довольно быстро пришла к выводу, что ни прыжки с парашютом, ни воровство в магазине не могут претендовать на призовые места. Даже тот самый миг, когда она нажала курок и с риском попасть в тюрьму прострелила Тальботу колено, имел некий вкусовой изъян – она ведь стояла за деревом, и псих не мог ее видеть.
«А что же тогда?»
Нэнси ушла далеко в прошлое и начала вытаскивать случай за случаем. Драка с мальчишками во втором классе, похищение и уничтожение классного журнала, охота на гремучих змей в мамином саду – все это было не то. Довольно сильные ощущения доставил ей в свое время Джимми, но постоянные разгоны черных пикетов и антивоенных демонстраций были, скорее, его риском, чем ее…
«Джимми!» – внезапно осознала она и даже взмокла.
С невероятной точностью она вспомнила, как шла навстречу вооруженному до зубов и насмерть перепуганному мужу – там, в спортзале, понятия не имея, что он предпримет в следующий миг.
«Форд» резко пошел вправо, дети взвизгнули, и Нэнси шумно выдохнула и быстро выровняла машину. Все было так. Эти несколько шагов навстречу другому человеку, имеющему право стрелять, были самым яростным и самым сладким воспоминанием из всего, что с ней когда‑либо происходило. И даже горечь от осознания, что ее муж струсил, не могла принизить всего значения этого момента.
Нэнси улыбнулась; пожалуй, случись ей попасть в эту ситуацию еще раз, она бы повторила все до деталей, даже если бы рядом с Джимми стояла куда как более решительная Роуз.
Впереди показался маленький городок, в котором жила ее мама, и Нэнси обернулась.
– Ну что, соскучились по бабушке?
– Ага… – уныло протянули дети.
Нэнси улыбнулась. Эта история повторялась каждое лето. Христианская забота, которую столь навязчиво умела проявлять ее мама по отношению к внукам, каждый раз повергала обоих детишек в страшное смятение. Только дня через три‑четыре, освоившись, они объединялись, принимались давать решительный отпор и, сунув подарочные Библии под подушки, начинали целыми днями пропадать на речке – как и полагается в их возрасте.

***

Салли следовал за своей будущей жертвой осторожно и на весьма значительном расстоянии. Он знал, что долго их отношения не продлятся – от силы час‑полтора, и именно поэтому эти грядущие часы обретали для него сверхценное значение, и рисковать ими он не собирался.
Лишь в самом конце пути, когда она уже въезжала в маленький, богом забытый городок, Салли запаниковал и существенно сократил дистанцию. Отметил, как она припарковала машину возле маленького, аккуратного домика, выглядывающего из зарослей огромного сада, и притормозил.
Судя по тому, как по‑хозяйски бросились к дому детишки, они здесь уже бывали. Когда эта шлюха закрыла машину и вслед за детьми исчезла в саду, Салли нервно сглотнул. Он понятия не имел, ни сколько она собирается здесь гостить, ни останется ли ночевать, и отчаянно боялся, что снова не сумеет наказать ее по заслугам.

***

Встреча оказалась, как всегда, шумной. Мама была безумно рада, что Нэнси, невзирая на некоторые разногласия в религиозных вопросах, все‑таки опять привезла детей на лето.
Некоторое время она охала и сокрушалась над роскошным, заметным за полмили синяком Рональда, а уже через час ее почти профессиональный вербовочный навык начал срабатывать, и она – в который раз – напомнила детям о подаренных каждому из них экземплярах Священной Книги и принялась объяснять, почему так важно любить Иисуса так же сильно, как сам он любит их.
Нэнси покачала головой и отправилась в сад. Села на старую, черную от времени, с детства знакомую скамью под огромным старым деревом, но привычного, всегда настигавшего ее здесь чувства покоя и гармонии не получила. Тогда она перебралась в гамак и, заложив руки за голову, уставилась на проглядывающее сквозь ветви бледно‑голубое небо. И снова двух‑трех минут пролежать не смогла.
Нет, сад был все тот же – старый и величественный. Источник беспокойства находился внутри ее самой.
«Из‑за Джимми? – спросила она себя и поняла, что нет, не из‑за него. – Может быть, мама…» – и снова покачала головой: маму она знала как облупленную, и к ее проповедям давно привыкла.
Нэнси попыталась понять, что не так, и вдруг осознала, что ее гложет беспокойство, почти страх – непонятный, а от этого недоступный для преодоления и еще более противный; так, если бы на нее, со всеми ее грехами, прямо сейчас взирал с небес сам господь бог.
Нэнси натужно рассмеялась и пошла через сад. Пожалуй, страх перед богом должен был стать самым сильным страхом человечества, ибо господь, если он и впрямь таков, каким его описывают, – единственное действительно непреодолимое препятствие на пути человека к абсолютному своеволию.
Нэнси криво усмехнулась и сорвала с нависающей над тропинкой ветви листок. Будучи воплощенным своеволием сам – гневным и нетерпеливым, – бог создал человека в точном соответствии с собой – что называется, «по образу и подобию». Но вот своеволия своих тварей он почему‑то не терпел, предлагая людям унылую альтернативу бесконечного терпения и смирения. Надо полагать, он и сейчас взирал на Нэнси с небес своей беспредельной гордыни, размышляя, какой страшной казнью будет карать столь схожую с ним самим Нэнси, когда она попадет к нему в лапы… то есть в руки, конечно.
Нэнси остановилась, посерьезнела и, решительно тряхнув головой, лишь значительным усилием воли развеяла это наваждение.
«Чертовщина какая‑то!»

***

Салли успокоился, лишь когда увидел Нэнси вдвоем с весьма похожей на нее хозяйкой огромного дома и догадался, что она приехала отдыхать к матери. Он прекрасно видел и то, как эта шлюха сидит на скамье, и то, как она лежит в гамаке, и только когда она вскочила и стремительно двинулась по тропе, потерял ее из виду и, вздохнув, опустил в срочном порядке и на последние деньги купленный в магазине бинокль.
«А ведь эта шлюха – гордячка…» – внезапно подумал он, чувствуя, как по всему его телу разливается сладостная истома Предчувствия.
У него еще никогда не было гордой шлюхи. Те, что проходили через его руки, с самого начала были готовы если не на все, то на многое… но теперь… – Салли потянулся, расправляя затекшие от долгой дороги члены, и вернулся с залитого ярким солнцем балкона в только что снятую по соседству с домом матери этой шлюхи комнату – теперь все будет иначе.
Он вдруг подумал, что, вообще‑то, мистер Левадовски почти во всем оказался прав. Именитый доктор сразу, с первого сеанса пообещал Салли, что, если тот будет выполнять все, что ему говорят, и, невзирая на дороговизну терапевтических сеансов, не пропустит ни одного, у него настанет совсем другая жизнь: умные, красивые женщины, хорошая работа и даже – ты не поверишь! – уважение.
Салли улыбнулся. Предсказания сбывались одно за другим. Работа уже – лучше не надо, умная и красивая подруга – вот она, рукой подать, а уважение… что ж, когда‑нибудь придет и уважение… дай только срок.

***

Операция «Сеть» уже вовсю набирала обороты, когда на стол начальника местной полиции положили полученные из хьюстонской лаборатории сводные результаты последних экспертиз. Бергман взял в руки отчет, сразу же заглянул в конец и оторопел. Эксперты недвусмысленно утверждали: тот, кто порезался битым стеклом и во множестве оставил свои «пальчики» в разгромленном офисе «Маньяни Фармацевтик», и тот, кто поджег школьную канцелярию, – одно лицо. И это – женщина!
Бергман непонимающе затряс головой. Его собственный сержант Джимми Дженкинс настаивал на том, что автоматом на выходе из здания школы ему угрожал невысокий, плотный и очень подвижный мужчина!
Более того, представить, что устроить погром офиса могла женщина, Бергман категорически не мог! Он лично видел, что там камня на камне не оставили!
– Чертовщина какая‑то… – растерянно пробормотал начальник полиции и углубился в изучение дальнейших выводов хьюстонских экспертов.
И вот дальше все было понятно. Эксперты однозначно утверждали, что колумбийскую проститутку Марию Перес и местного хулигана Джона Биллингема также убил один человек, но это, по крайней мере, был мужик; судя по характеру ранений, около пяти с половиной футов росту, физически крепкий.
Итого у Бергмана отчетливо вырисовывались две слаженно взаимодействующие фигуры, женщина и мужчина; она – обычная погромщица и наводчица, а он – непосредственный исполнитель убийств и ее охранник. Она громит офис, он убивает взявшего итальянские деньги мальчишку шилом. Она поджигает канцелярию и уходит, а он, прикрывая ее отход, угрожает Дженкинсу автоматом.
– Черт!
До Бергмана только теперь дошло, что и в случае с покушением на Тальбота могла быть использована та же схема: женщина отвлекает внимание эксгибициониста на себя, а мужчина стреляет.
Начальник полиции вздохнул. Схема была красивая, вот только Тальбот почему‑то категорически не хочет рассказать все как было, а единственный задержанный оказался ни при чем. И ни улик, ни свидетелей. Но хуже всего было то, что выводы экспертов ни в малейшей степени не способствовали поимке этой чудо‑парочки. Ни те, ни другие отпечатки в полицейских картотеках не значились. Напряжение в городе растет, а кто его подогревает, непонятно.
Бергман ненавидяще зарычал, с раздражением сунул папку с выводами экспертизы в стол и целиком переключился на операцию «Сеть». Он был сыт этими «тайнами мадридского двора» по горло.

***

Уже на второй день Нэнси поняла, что сыта этим «отдыхом» до тошноты. То ли сказывалась душная провинциальная и какая‑то сектантская атмосфера всего этого городка, то ли все‑таки – полный беспорядок в ее собственной душе… факт оставался фактом: куда бы она ни пошла, ей все время чудился чужой недобрый присмотр.
Спасаясь от этого чувства, она ходила на речку и подолгу стояла на подвесном мосту, вспоминая, как в далеком детстве сигала отсюда вниз с закрытыми глазами, – чтоб было еще страшнее. Она пыталась читать и обнаружила, что ее буквально тошнит от всех этих слюнявых и ужасно длинных романов, где бедная, но правильно воспитанная и обязательно глубоко верующая девушка в конце концов бросала своего непутевого порочного дружка и находила истинное счастье в замужестве за трудолюбивым и тоже глубоко верующим мужчиной старше ее лет на двадцать.
«Господи, гадость какая», – вздыхала она, ставя на полку очередной том и понимая, что ей почему‑то всегда нравились как раз дерзкие и непутевые. Нет, она всегда знала, что замужество и флирт не одно и то же, но вот по сердцу ей были как раз те, кто менее всего годился в мужья, – такие, как Джимми много лет назад.
Да, Джимми – такой, каким она его полюбила, – как муж и впрямь был ни к черту. На это ей указывали все ее подруги; это, как дважды два, буквально на пальцах доказала ее мать; да она и сама это знала – с самого начала. Кто бы тогда мог подумать, что не пройдет и пяти‑шести лет, как Джимми растеряет и азарт, и отвагу и станет, пожалуй, лучшим изо всех возможных мужей – спокойным, надежным, рачительным и абсолютно скучным.
И Нэнси понятия не имела, что с этим делать.

***

Уже на второй день Салли знал о своей будущей жертве все, что надо. Он засек время, когда она проснулась, когда сходила в летний душ, выбежала вслед за детьми в сад, прогулялась перед завтраком, а затем отправилась на речку… И он еще и еще раз убедился в том, что она достойна самого страшного возмездия. Прячась за кустами, Салли многократно следовал за ней до самого подвесного моста через мелкую, желтую от осыпающейся с крутых берегов глины речушку. И он видел, как яростно бурлит в ней жажда греха.
В первое утро она просто стояла на мосту и смотрела вниз. Днем, лениво взмахивая красивыми ровными руками, несколько раз переплыла речку туда и обратно. А потом, уже глубокой ночью, естественно, при полной луне, сделала такое, отчего почти круглосуточно наблюдавшего за ней в бинокль Салли бросило в пот.
Ни с того ни с сего эта шлюха сорвалась с постели, в одном халатике бегом домчалась до реки, – он едва за ней поспевал! – сорвала с себя халат и как есть, без ничего, выбежала на мост и вскочила босыми ногами на ржавый от времени трос. Пару секунд, каким‑то чудом удерживая равновесие, балансировала на тросе, а затем – Салли видел это в деталях – закрыла глаза и прыгнула вниз!
Салли даже затрясло. Глубину грехопадения этой твари даже трудно было себе представить сколько‑нибудь нравственному человеку. Она не просто испытывала господа; она бросала ему вызов! И если бы с ним была хотя бы удавка, Салли безусловно принял бы этот вызов немедленно, сейчас же!
На подгибающихся от пережитых ощущений ногах он проследовал за ней обратно к ее дому и сквозь открытое настежь окно четверть часа наблюдал, как она, беспрерывно бормоча и взмахивая красивой кистью, – совершенно голая – ходит из угла в угол своей спальни, а затем понял, что он так больше не может!
Не зная наверняка, что ему понадобится больше, Салли принес из машины шило, удавку, остро отточенную бритву и плотный полиэтиленовый пакет.
«Может быть, сначала поиграть с ней в лошадки?» – подумал он, и сам же отверг этот вариант.
Салли прекрасно понимал, что пострадать должна прежде всего гордыня, а вовсе не тело этой шлюхи. Это ведь лишь на первый взгляд казалось, что для нее вполне подходит игра в ту же «лошадку», или, скажем, в святого Себастьяна, когда уколов становится так много, что шлюха просто шалеет и начинает верещать, как свинья на бойне.
«А почему бы и не в Себастьяна?»
В этой идее было что‑то заманчивое. Салли ведь сразу отметил, что на службу в местную церковь она не ходит – даже ради соблюдения общественных приличий. И если заставить эту безбожную шлюху пережить то же, что когда‑то пережил великий святой мученик…
«Нет, не годится!»
Из тех важных уроков, что Салли почерпнул на сеансах мистера Левадовски, следовало, что только бесконечное терпение, глубокое уважение к предмету исследования и непрестанный труд могут помочь мужчине целиком раскрыть душу женщины… Но вот терпения‑то ему сейчас как раз не хватало, – слишком уж велика была клокотавшая в груди ярость.
Он ведь прекрасно помнил, кто виноват в первом грехопадении мужчины, и вполне отдавал себе отчет, кто невидимой черной тенью стоит за спиной каждой женщины! От одной мысли об этом по спине Салли пробегала холодная волна, а сам он исполнялся глубоким самоуважением. Бросить вызов самому нечистому… это стоило многого. Но главное, когда это все‑таки происходило и само зло, извиваясь и корчась у его ног, начинало просить пощады, он сам исполнялся такой мощи, такого глубокого чувства конечной правоты, какого не мог испытать более нигде.
Салли улыбнулся; он был уверен, что едва ли каждый десятый из так называемых мужчин хоть однажды рисковал позволить себе испытать это чувство. Нет, он нисколько не винил их за слабость – каждому свое. Просто порой ему страстно хотелось, чтобы все эти придурки узнали, с кем на самом деле все эти годы встречались – в школе, на работе, в коридорах многоквартирных домов… Потому что лишь тогда они поймут, как заблуждались на его счет.
«Сегодня же ночью! – решил Салли. – Немедленно! Сейчас же!»

***

К вечеру уходящего дня, когда примчавшиеся с речки дети, клюя носом от нестерпимого желания немедленно упасть и заснуть, мыли ноги, Нэнси решилась.
– Я поеду.
Она расцеловала детей и стремительно взбежала по лестнице в свою спальню, чтобы упаковать необременительный багаж. И ровно в тот миг, когда она захлопнула за собой дверь спальни, Салли понял: пора!
Черной легкой тенью он скользнул к разделяющей сады изгороди, сдвинул в сторону серебристую от времени, обожженную солнцем доску и протиснулся на заветную территорию. По толстым корявым веткам быстро и бесшумно взобрался на старое, огромное дерево и остановился, чтобы передохнуть. Отсюда до окна было всего ничего – шесть‑восемь небольших шагов, но сделать их он пока не решался – толстенная ветка качалась и тревожно похрустывала.
– Давай, Салли, – тихо, вполголоса приказал он себе. – Доверься господу! Ну же!
И едва он сделал первый шаг, Нэнси окинула свою спальню последним прощальным взглядом, подхватила чемодан, сбежала вниз по скрипучей деревянной лестнице, тепло попрощалась с мамой, стремительно прошла через двор и села в машину. Бросила последний взгляд на дом, в котором выросла, и вдруг почувствовала невыразимое облегчение – как если бы ей перестали смотреть в спину.

***

Когда Салли услышал, как хлопнула дверь, он сразу почуял неладное и быстро двинулся по ветке. Дошел, вцепился руками в подоконник и замер. В спальне было совсем темно, но он уже почему‑то был уверен, что эта комната пуста.
А потом хлопнула вторая дверь – входная, затем он услышал характерный звук отъезжающей легковой машины, и в его глазах поплыли разноцветные круги. Салли бросился вдоль по ветке назад, оцарапав руки и живот, стремительно съехал по стволу вниз, пробежал по саду, выскочил на дорогу и яростно скрипнул зубами – «Форда» возле дома уже не было.
Чертова шлюха! Смылась!
Салли бросился в соседний двор, не без труда завел свою колымагу и двинулся вслед медленно оседающим на дороге клубам пыли. Выскочил на ведущую за город трассу, утопил педаль газа до упора и спустя несколько минут радостно ухнул. Впереди, у самого горизонта поблескивала в багровых лучах заходящего солнца маленькая отдающая голубизной точка.
– Да куда ты от меня денешься?! – возбужденно хохотнул он. – Думаешь, Салли дурак? Думаешь, Салли тебя не найдет? Хо‑хо!

***

Выехав за город, Нэнси задумалась. Ей совершенно не хотелось возвращаться домой – по крайней мере, до тех пор, пока большинство ее вопросов остаются без ответа. И, подчиняясь этому своему состоянию, она просто съехала с трассы возле придорожной пиццерии и остановила машину. Зашла под навес, заказала пиццу и стакан красного вина и задумчиво уставилась в багровый горизонт.
Вечерняя пустыня была на диво хороша, а стоящие неподалеку две старые, выгоревшие палатки у дымящегося костра так остро напомнили ей давний поход вместе с Джимми, что Нэнси прослезилась и, не отдавая себе отчета в том, что делает, вместе с пиццей в одной руке и стаканом во второй, пошла прямо к палаткам.
Это были хиппи. Они настороженно покосились в сторону незваной гостьи, однако когда она подошла, поздоровалась и так, словно знала здесь всех много лет, присела возле костра, настороженность сама собой растворилась, а ей тут же протянули сигарету с травкой.
– Курни, фемина…
Нэнси поставила стакан рядом, приняла сигарету и затянулась – впервые в жизни.
«Осталось только напиться и сыграть с чертями в карты…» – сама собой возникла мысль, и Нэнси глуповато хихикнула.
– Нормально пошла? – склонился к ней дружелюбно улыбающийся хиппи – борода по грудь.
Нэнси охотно кивнула. Она пока ничего такого не ощутила, но обижать этих милых людей не хотелось.
– Откуда ты? – потянувшись за сигаретой, поинтересовалась женщина справа.
– От мамы сбежала, – хихикнула Нэнси и отдала сигарету.
– Она тебя не любит? – затянувшись, вернула ей сигарету женщина.
Нэнси приняла сигарету и задумалась.
– Любит. Но Иисуса, наверное, любит больше.
– Иисус – классный чувак, – вмешался «борода по грудь». – Он бы с нами курнул; это точно.
Нэнси рассмеялась. По контрасту с гневливым и завистливым древнееврейским Яхве Иисус и впрямь смотрелся классным чуваком – такой и впрямь наверняка бы с ними курнул. Похоже, он, вообще, был единственным во всей Библии, кто и сам ничего не боялся, и других не пытался запугать.
Нэнси глубоко затянулась, передала сигарету и вольготно раскинулась на прогретой за день земле. Иисус – молодой веселый мужик, плотник со склонностью к бродячему образу жизни, запросто водившийся с блудницами и рабами, пивший с ними на вечерях вино и откровенно презирающий церковную знать, и впрямь был отличным парнем. Он бы наверняка не пошел воевать во Вьетнам и, скорее всего, сидел бы сейчас вместе с ними – грязный и заросший, смакуя дешевое вино и высмеивая церковь и правительство.
Нэнси задумалась о том, что бы она могла сказать ему, стала перебирать варианты, сама же отвечая на собственные вопросы – вместо него. И постепенно его внутренний, истинный образ вставал перед ней все ярче и ярче, пока не достиг осязаемой в буквальном смысле этого слова глубины.
– Люби, как это делаю я, женщина! – хохотал он, обнажая крупные белые зубы и щуря круглые иудейские глаза. – А главное, ничего не бойся! Суди сама, разве можно полюбить то, чего боишься? А папе нужна любовь…
И Нэнси содрогалась от сладострастного ужаса, поскольку слишком хорошо видела то, что категорически отказывался видеть он: бдящего с небес мстительного, мелочного и самовлюбленного Яхве, давно уже приготовившего для сына своего и шило, и острую, хорошего немецкого металла опасную бритву, и даже удавку с крупными узлами на концах.
А потом пришли солдаты и, плача, начали прибивать Спасителя гвоздями, потому что только так его самого можно было спасти от еще более мучительной и еще более позорной смерти. И чем дольше они плакали, тем лучше Нэнси понимала, что Иисус и она давно уже стали одним целым, а поэтому солдаты плачут и о ней.

***

Понимая, что с этой дороги она уже никуда не исчезнет, Салли принялся осторожно сокращать расстояние, а когда идущая впереди машина перевалила за бугор, снова утопил педаль газа до упора. Взобрался на холм и обмер: уходящее за горизонт асфальтовое шоссе было совершенно пусто!
– Не‑ет! – заорал он. – Где ты, тварь?!
Салли ударил по тормозам, достал из бардачка недавно купленный бинокль, выскочил из фургона и принялся осматривать расстилающуюся на много миль полупустыню, как вдруг наткнулся взглядом на притулившийся возле дорожной пиццерии «Форд».
– Слава тебе, господи!
От сердца сразу отлегло. Он навел резкость. С такого расстояния этой шлюхи он разглядеть не мог, но в том, что «Форд» принадлежит ей, мог бы поручиться чем угодно.

***

Мэр позвонил Бергману сразу же, как только узнал, что операция по задержанию рядовых членов мафии развернулась вовсю, то есть в четыре утра.
– Ты представляешь, во что ты меня втянул? – холодно поинтересовался мэр.
– Вполне, мистер Тревис, – на всякий случай отодвинул трубку от уха Бергман.
– Но ты же их всех уже к обеду отпустишь! – не выдержал и рявкнул во все горло мэр.
– Не всех, – не согласился Бергман. – Три‑пять процентов я все‑таки возьму в оборот, мистер Тревис.
– И что дальше?! – заорал мэр. – Что будет дальше, я тебя спрашиваю?!
– А дальше будет законность, – по возможности спокойно произнес Бергман. – Как вы и требовали.
В трубке воцарилось молчание. Мэр, конечно же, понимал, что Бергман вовсе не простак, и если уж что‑то делает, в этом должен быть какой‑то смысл.
– Ладно, черт с тобой. Но не дай бог, если ты ситуацию не удержишь! Вылетишь первым.
В трубке пошли короткие гудки, а Бергман сел за стол и начал переосмысливать ситуацию, просчитывать разные варианты, а к девяти утра начал выходить на своих коллег из соседних округов.
– Здорово, Джеймс, я тут «сеточку» закинул. На мелкоту. Не поддержишь?
Как правило, коллега начинал расспрашивать, торговаться и в конце концов соглашался.
– Ладно, Тедди. Но ты сам знаешь, у нас – не у вас, наркотиками, кроме хиппи, почти никто не балуется… Так что брать, считай, некого…
Бергман понимающе улыбался.
– Это я знаю… но думаю, если в твою сеточку два десятка колумбийцев или итальянцев ненароком залетят, тебя с работы не снимут?
На том конце провода начинали хихикать, и чаще всего это означало признание того факта, что за колумбийцев с работы не снимают. И только встречая решительное сопротивление, Бергман сам сдавал назад.
– Ладно. Пусть будут хиппи.

***

Салли поставил машину в широком пологом овраге, находившемся от пиццерии футах в трехстах. Вытащил и тщательно проверил все свое снаряжение и под защитой темноты меньше чем за час прокрался почти к самому костру.
Его шлюха сидела возле костра и то плакала, то глупо, истерически хохотала. Собственно, здесь все были «под кайфом» – и заросший бородой по грудь парень, и две его подружки с длинными, заплетенными в тощие косы волосами, а уж тот, чьи босые ноги торчали из палатки, судя по их абсолютной неподвижности, был и вовсе невменяем.
Салли язвительно улыбнулся. Лично он не употреблял наркотики никогда, даже когда недолгое время жил в Нью‑Йорке, но вот к чему это приводит, видел частенько, а потому был уверен: еще час или два, и он сможет взять ту, за которой пришел, голыми руками. А может быть, даже и раньше.
Он переполз к росшей неподалеку группе мелких кустов и расположился поудобнее. Доктор Левадовски всегда говорил, что если человек не будет создавать себе ненужных трудностей, любое дело станет проще втройне. И Салли был склонен с этим согласиться. Док вообще частенько говорил по‑настоящему мудрые вещи.
«Салли, – расхаживая по кабинету со скрещенными на груди руками, говорил он, – ты способен на большее…»
Или вот: «Помни, Салли, ты не должен умалять себя только потому, что кто‑то показался тебе сильнее или успешнее… я тебя заверяю, копни глубже, и тебе сразу станет ясно, как люди вокруг тебя несовершенны…»
Никто и никогда не говорил Салли таких слов, и только благодаря этой постоянной поддержке он и отваживался пробовать еще и еще, «копнуть» этих шлюх поглубже, с каждым разом убеждаясь все больше и больше в том, что доктор прав, – действительно он и лучше, и сильнее каждой из них. Наверное, именно поэтому даже пятидесяти долларов за часовой сеанс было совсем не жалко.
И только однажды док дал маху, вскользь упомянув о том, что не поддерживает насилие власти над человеком, даже если человек не совсем той социальной ориентации.
Салли категорически не согласился. Он слишком хорошо помнил историю о том, как Моисей – святой человек, один из первых провозвестников бога, лично убил три тысячи язычников, наверняка таких же, как эти хиппи, – грязных, вечно обкуренных, вечно живущих в свальном грехе, а главное, поклоняющихся черт знает кому!
«Нет, мистер Левадовски… – покачал тогда Салли головой. – Вы как хотите, а я человек богобоязненный и таких вещей никак простить не могу…»
И вот надо же… – Салли прекрасно почувствовал это… – именно с того момента мистер Левадовски его даже как‑то зауважал.

***

Шевеление у костра помаленьку затихало, и наступил момент, когда Салли понял: пора. Бородатый полностью отключился, одна из его подружек уползла в палатку, вторая не подавала никаких признаков жизни уже с четверть часа, а по праву принадлежащая ему шлюха лежала на боку, уютно поджав ноги к животу и по‑детски сложив ладошки под щекой.
Салли сунул пакет со снаряжением за пазуху и медленно, осторожно двинулся вперед. Прополз несколько футов и прислушался – пока все было тихо. Он сосредоточился и преодолел еще два десятка футов – шлюха спала, как нагулявшийся ребенок.
Салли представил, как не далее чем через час она будет визжать от ужаса и боли, и сладко зажмурился. Их страх перед неотвратимой и мучительной расплатой бывал так велик, что в такие минуты он чувствовал себя господом.
Шлюха перевернулась и легла на спину, и Салли на секунду замер, но тут же усмехнулся и стремительно преодолел огромную, поросшую бурьяном пустошь. Отсюда до нее было всего ничего – футов пятьдесят. И едва он изготовился преодолеть это последнее препятствие, как по земле скользнуло ярко‑желтое пятно, а от дороги послышался шорох колес нескольких машин.
Салли оглянулся и заметался. Еще далекий, но уже нестерпимо яркий свет фар – одной пары, второй, третьей – подло обнаруживал его присутствие и прижимал к земле, словно зайца.
«Черт!»
Не разбирая дороги, он кинулся назад, рухнул в не так давно скрывавшие его кусты и замер, слушая сумасшедшее биение своего сердца, а через несколько невероятно долгих минут зло ругнулся и стиснул зубы. Это была полиция.
Порядка десятка вооруженных полицейских высыпали из машин, бесцеремонно стащили в одну кучу всех, кого отыскали, перетряхнули палатку и рюкзаки, долго рассматривали добычу, а потом бесцеремонно побросали задержанных в микроавтобус, посадили своих водителей в обе машины и, не включая за ненадобностью сирен, столь же стремительно умчались в сторону шоссе. Салли ошарашенно потер виски, встал и медленно подошел к догорающему посреди песчаной пролысины костру. Опустился на колени, затем на четвереньки, принюхался к земле, на которой каких‑нибудь десять минут назад лежала его законная добыча, и заплакал. Нечистый умел защищать своих.

***

Уже на вторые сутки после начала операции «Сеть» к Бергману стали поступать сводки из близлежащих городков. Он торопливо просматривал казенные листки и улыбался. Именно на это он, в общем, и рассчитывал. Коллеги уже задержали порядка сотни колумбийцев, в том числе и нелегалов, полсотни итальянцев, в основном мелких торговцев наркотиками, и что‑то около двух сотен хиппи всех полов, сортов и типов.
Наркотиков, собственно, взяли тоже неплохо, что‑то порядка полутонны марихуаны, шесть килограммов найденного у колумбийцев кокаина и два килограмма героина – предположительно итальянского.
Его собственные успехи были не в пример лучше – одного кокаина целый микроавтобус, однако он на коллег в претензии не был – шум они все‑таки подняли изрядный, за то им и спасибо. Потому что теперь Бергман мог спрогнозировать почти все.
Он совершенно точно знал, что теперь и колумбийцы, и даже итальянцы заняты тем, что перемещают запасы сырья и меняют все свои точки. Просто потому, что не могут гарантировать, что никто из задержанных ни о чем не проболтался. А значит, на ближайшие пару недель о войне кланов можно не беспокоиться – у этих ребят сейчас других дел хватает. А едва они начнут приходить в себя, Бергман нанесет им второй удар – еще более чувствительный.

***

От нового удара судьбы Салли отходил долго, с четверть часа, а едва отошел, как перед его глазами поплыли цветные круги, и он понял – господь снизошел, а значит, кто‑то просто обязан понести наказание!
Он поднялся с песка, механически переставляя ноги, дошел до пиццерии и подошел к стойке.
– Что будете пить? – приветливо улыбнулась вышедшая из подсобки немолодая итальянка.
Салли угрюмо молчал.
Итальянка встревожилась, окинула быстрым взглядом дорогу и явно удивилась – ни одной машины рядом не было, а посетитель выглядел таким изможденным, словно, как Моисей, пришел сюда пешком, через всю пустыню.
– Пиццу? Виски? Вино? – попыталась угадать она. – Что вы хотите?
Салли печально вздохнул, отрицательно замотал головой и сунул руку за пазуху. Выложил на стойку свернутый вчетверо прочный полиэтиленовый пакет, странную веревку с крупными узлами на концах, длинное шило на деревянной ручке и наконец бритву. Открыл ее, проверил пальцем лезвие и снова уложил на стойку.
– Лучше ты мне скажи, что ты хочешь… – устало произнес он и провел рукой вдоль «выставки» своих инструментов. – Выбирай.
Итальянка растерянно моргнула и вдруг начала что‑то понимать.
– Ты со мной лучше не связывайся, парень… Я на Висенте Маньяни работаю!
– Я тоже, – деловито кивнул Салли и взял в руки бритву. – Поэтому ты и будешь итальянской пиццей. Идет?

***

Когда Бергману позвонили, на часах была полночь.
– Что там еще? – устало поинтересовался он, узнав голос Шеридана.
– Нападение на пиццерию Висенте Маньяни. Денег снова не взяли, а официантку порезали буквально на куски. Но главное не это…
Бергман похолодел и нетерпеливо оборвал Шеридана:
– Черт! Где это произошло?
– В полусотне миль, как раз на границе округа. Я ребят уже выслал, но знаете, что… главное не это.
– А что?
– По сообщениям, это точь‑в‑точь похоже на убийство этой молодой проститутки… в гараже. Помните?
– И Библия тоже лежит? – окаменел Бергман.
– Да, сэр. Ну как, машину за вами присылать?
– Присылай.

***

Более‑менее Нэнси пришла в себя часа через три, уже в полицейском участке, и на душе у нее было удивительно хорошо и спокойно – как в первый день школьных каникул много лет назад.
Она приподнялась на лавочке и посмотрела вокруг. На противоположном конце камеры, сбившись в кучу, вполголоса обсуждали что‑то свое три почти одинаковых по толщине негритянки; чуть поодаль, забившись в угол, сидела немолодая «латинос», а справа от нее вольготно разлеглась на скамейке единственная белая женщина – примерно ее ровесница.
– Привет, – улыбнулась ей Нэнси.
– Привет, – спокойно и даже как‑то равнодушно ответила та.
– Я – Нэнси, – представилась Нэнси.
– А я – Клэр, – в тон ей ответила женщина.
– А что ты здесь делаешь?
– Сижу.
Нэнси ответ показался удивительно забавным, и она прыснула в кулак. Негритянки на той стороне камеры тут же насторожились.
– Ничего смешного, – обрезала ее Клэр. – Тем более что у копов на меня ничего нет.
– А почему нет? Ты тоже домохозяйка? Как и я? – почему‑то заинтересовалась Нэнси.
– Я воровка, – процедила сквозь зубы Клэр. – Тебе все ясно?
Нэнси тут же вспомнила все, что рассказывал ей Джимми, и завистливо вздохнула.
– Хорошо тебе. А я домохозяйка: кухня, муж и дети. А больше – ничего. Даже любовника нет.
И тогда уже рассмеялась Клэр.
– А ты, кажется, ничего… Сигарету хочешь?

***

К часу ночи Бергман уже осматривал труп. Шеридан был прав. Хотя официантку зарезали, а не задушили, и там и здесь чувствовалась одна рука – множественные ранения, сорванная одежда, долгая мучительная смерть жертвы, но главное – на пухлом животе немолодой уже официантки лежала все та же Великая Книга.
– Похоже на маньяка, – рискнул подать голос один из полицейских – самый молодой.
– Заткнись, – оборвал его Бергман и повернулся к прибывшему на место преступления первым патрульному. – Маньяни уже знает?
Тот сурово кивнул.
– Ты нормально ответить не можешь?! – взорвался Бергман. – Что ты мне киваешь?! Или форму носить надоело?!
– Знает, сэр, – сразу же встал навытяжку тот. – Его люди здесь полчаса назад были.
Бергман стиснул зубы и помаленьку взял себя в руки.
– Кого‑нибудь еще здесь видели? Женщину, например…
– Видел, сэр, – кивнул полицейский. – Тут неподалеку уже с неделю четверо хиппи в палатке жили, в том числе и две женщины, а сегодня к ним еще одна женщина подъехала.
– Значит, все‑таки была… – недобро пробормотал Бергман; он был сыт этой «парочкой» по горло.
– Да, сэр, – кивнул полицейский. – Только их всех еще до убийства в рамках операции «Сеть» забрали. Так что именно они убийцами быть не могли.
– Забрали?! – ошалело вытаращил глаза Бергман. – Черт! А чего же ты молчишь?! Кто забрал? Куда доставили?
– В Сан‑Антонио, сэр.
Бергман резко развернулся и торопливым шагом, почти бегом проследовал к машине. Даже понимая, что, скорее всего, это самообман, ложный след, не проверить эту таинственную даму он не мог.
«Господи! – взмолился он. – Сделай так, чтобы это была его наводчица! А уж главного исполнителя я и сам возьму!»

***

Давно уже Нэнси не говорила так много и так откровенно.
Здесь, в камере, ей не надо было изображать примерного члена общества, а условности внешнего мира отступили так далеко, что стали почти нереальными. А потому она рассказала Клэр почти обо всем: о том, как любит это екающее ощущение риска внутри, о том, как печалится, глядя на своего еще не старого, но уже до неприличия «остепенившегося» мужа, и даже о том, как она совсем недавно своровала шикарное алое платье, а затем была вынуждена бежать, ударив могучего охранника коленом в пах.
И Клэр оказалась по‑настоящему благодарной и понятливой слушательницей. Она охала в критических местах повествования, сострадала, смеялась, верила и не верила, а уже под утро, зная, что их вот‑вот начнут вытаскивать на допрос, надиктовала Нэнси свой адрес.
– Это здесь, в Сан‑Антонио. Будет трудно, приходи, – тепло улыбнулась она. – Денег не дам, но толковый совет по магазинным кражам получишь.
Нэнси благодарно кивнула. А спустя всего несколько минут к решетке подошли двое полицейских, надели ей наручники и вывели из камеры.
– До свидания, Клэр! – приветливо махнула Нэнси сцепленными браслетами руками.
– До встречи, подружка, – кивнула та.
Нэнси повели по длинному извилистому коридору, затем – по лестнице и наконец завели в один из многочисленных кабинетов. Щурясь от яркого света, она огляделась по сторонам, отметила взглядом полицейского офицера за столом, перевела взгляд на второго… и остолбенела. У окна стоял непосредственный начальник ее мужа капитан Теодор Бергман.
– Нэнси? Вы? – вытаращил глаза он.
Нэнси молча кивнула.
– Бог мой! – не мог поверить Бергман. – Вас‑то за что забрали?
– Позвольте пояснить, – понимая, что ситуация необычная, вмешался привставший из‑за стола полицейский офицер, – это как раз по вашему запросу… и мы взяли вашу знакомую в компании обкуренных хиппи в рамках операции «Сеть»…
– Оставьте нас, пожалуйста, – тихо попросил Бергман. – Если вам не трудно, конечно. Я сам с ней поговорю.
– Разумеется, сэр, – охотно кивнул офицер и направился к двери.
– И еще… – приостановил его на полпути Бергман. – Не надо заносить это задержание в сводки. Хорошо?
Офицер на секунду задумался, хмыкнул и, понимающе кивнув, покинул кабинет.
– Присаживайтесь, Нэнси, – пододвинул для нее стул Бергман. – И объясните мне, пожалуйста, что произошло.
Нэнси пожала плечами и присела.
– Мне трудно сказать вам точно, Теодор… но если я скажу вам, что мне все обрыдло, вы меня поймете?
Бергман ошарашенно моргнул глазами.
– Обрыдло? – и тут он вспомнил, где Нэнси взяли полицейские, и до него что‑то начало доходить. – А как же ваш муж, семья?
– Джимми – в первую очередь.
Бергман некоторое время оторопело молчал, но затем, видимо, вспомнил, как сам уходил к Маргарет из прежней семьи, и печально вздохнул.
– Сочувствую.
Некоторое время они молчали, а потом Бергман окончательно пришел в себя, и в его глазах зажегся интерес.
– Скажите, Нэнси, вы там, у пиццерии, ничего подозрительного не видели?
– А что случилось? – насторожилась она.
– Женщину убили, – прямо ответил Бергман. – Официантку. И… я должен сказать, очень жестоко убили.
Нэнси прикусила губу и отрицательно мотнула головой.
– При мне пиццерия была пуста – только официантка. А вот потом… – она замялась. – Знаете, Теодор, потом мне уже было не до того.
Бергман понурил голову. В общем, как он и ожидал, это оказался ложный след. Разумеется, Нэнси не подходила на роль хладнокровной, знающей свой интерес наводчицы, да и, судя по оставленному офицером протоколу задержания, ее сунули в полицейскую машину, как мешок с мукой – не то чтобы убийцу на кого‑то навести, себя не помнила.
– Ладно. Извините, – устало проронил Бергман и вдруг вспомнил свое давнее приглашение. – Но на барбекю, я надеюсь, вы с мужем еще придете? Я обязательно постараюсь вырвать для этого время.
– Конечно, приду, Теодор, – улыбнулась Нэнси. – Вы с Маргарет всегда были мне глубоко симпатичны.

***

Салли возвратился на автозаправку сам не свой. Молча выслушал попреки итальянца и так же молча принялся работать. Да, в какой‑то мере грех был наказан – там, в пиццерии, и все‑таки душа Салли была не на месте и болела. Самая главная шлюха снова избежала возмездия, так, словно весь этот проклятый, насквозь греховный город сговорился стоять на ее страже.
Салли терпеливо доработал до конца смены, дочиста вымел все площадки, тщательно протер витринные стекла магазинчика и только тогда сел в автофургон и выехал в город. Некоторое время почти бесцельно мотался по улицам, а ближе к ночи поставил машину неподалеку от маленького магазинчика, торгующего всякой дрянью вроде резиновых женщин, и тяжко задумался.
Все шло не так. Местные проститутки снова вышли на улицы – на этот раз в сопровождении стоящих поодаль крепких парней, и грех сладострастия и прелюбодеяния, словно ядовитый плющ, снова опутал весь город и стал его полноправным владыкой. И город – вавилонской блудницей – ежечасно исторгал из своих чресел бесчисленных потомков своего почти брачного союза с Нечистым.
Салли прекрасно помнил библейский рассказ о Дине, впавшей в грех вместе с остальными горожанами, за что ее праведные братья, мстя за падение сестры и с прямого попущения Иеговы, истребили все мужское население языческого города. Но Салли видел и другое: времена изменились, и теперь язычество стало маскироваться под истинную веру, а грех, сколько его ни истребляй, словно головы гидры, прорастал снова и снова. Чтобы победить, Салли должен был ударить в самое сердце бесконечно воспроизводящего всяческую нечистоту Вавилона. Но вот где это сердце, Салли не знал.

***

Мистер Кларенс Бойл знал, что изрядно рискует, открывая свой магазинчик в этой глуши. Сдержанные, порой весьма пуритански настроенные южане весьма неохотно признавались себе в том, что им нужна помощь специалиста, а уж чтобы прийти и купить искусственный фаллос… – прямо скажем, для этого какому‑нибудь крепкому, загорелому пятидесятилетнему городскому ковбою требовалось определенное мужество.
Но Кларенс понимал, что делает, а потому приобрел маленькую, почти бесприбыльную аптеку на краю города и разместил в ней, помимо клизм, притираний и лекарств от депрессии, и отдел товаров для розыгрышей.
Шуточные накладные груди, специальные резиновые пищалки, подкладываемые в кресло дорогому гостю, сигареты с эффектом дымовой шашки – все эти копеечные товары покупались весьма хорошо, а главное, выгодно отличали аптеку от других фармацевтических заведений города.  И спустя два месяца Кларенс решился и выставил на витрину среди прочих несерьезных безделушек первую резиновую женщину и первый искусственный член.
Эффект наступил мгновенно. Человек приходил, привычно улыбаясь, принимался рассматривать лежащую под стеклом очередную материализованную в пластике или фарфоре шутку и вдруг натыкался взглядом на «это». Некоторое время пребывал в глубоком ступоре, а затем, спасая лицо, начинал натужно хихикать.
Как результат, за какую‑то неделю в аптеке Кларенса побывало полгорода. Они приходили, смотрели, смеялись и… покупали – невзирая на цены.
Дело начало расти, развиваться, Кларенс постоянно ездил в Хьюстон за новинками, и постепенно, как‑то само собой, клизмы основательно уступили место искусственным фаллосам, а притирания – специальным мазям для поднятия мужского… духа. А потом случилась беда.
Перед самым закрытием, вот, как сейчас, в магазинчик зашли крепкие ребята и сообщили Кларенсу, что его собственность продается.
– Как это продается? – не сразу понял Кларенс. – Я никому ничего продавать не собирался.
– Ваш магазин намерен купить Висенте Маньяни, мистер Бойл, – улыбнулся один из гостей. – Заплатит хорошо. Еще вопросы будут?
Вопросов больше не было. Отказать мистеру Маньяни в этом городе не сумел бы никто. А потому Кларенс попросил время на размышления и стал подумывать о перемещении бизнеса куда‑нибудь подальше от этих чертовых пронырливых итальянцев.
Дверь хлопнула, и Кларенс, все еще в своих невеселых думах, повернулся к покупателю.
– Магазин закрывается, – мрачно сообщил он, всей душой переживая двусмысленность своих слов.
– Я знаю, – улыбнулся покупатель и подошел к витрине. Коснулся взглядом огромной, в человеческий рост, розовой куклы, с непроницаемым лицом тщательно пересмотрел всю «выставку» фаллосов и, оттопырив губу, недоумевающе замотал головой.
– И дети это видят?
«Откуда он?» – встревожился Кларенс и тут же успокоился: судя по одежде – обычный работяга.
– Детям до двадцати одного года я ничего не продаю.
– Но они же это видят? – поднял брови покупатель.
Кларенс недовольно крякнул. Он терпеть не мог эту южную пуританскую чванливость.
– У нас, слава богу, свободное общество, – брюзгливо парировал он. – Если не нравится, езжайте в Россию.
Посетитель вздохнул, размахнулся, и через доли секунды огромное витринное стекло ухнуло, просело и брызнуло по полу тысячами сверкающих остроугольных брызг.
– Ты что делаешь?! – ошарашенно моргнул Кларенс и вдруг все понял: – Висенте сам дал мне две недели! Срок еще не истек!
– Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти, – тихо произнес посетитель и мерзко улыбнулся.
– Что?
– Ибо сами вы достоверно знаете, что день господень так придет, как тать ночью… – еще более мерзко улыбнулся гость.
Кларенс внезапно почувствовал, как по его лицу градом катится пот.
«Псих? И что мне с ним делать? Полицию вызвать?»
– Слушай, друг, – как можно мягче произнес он. – Этот магазин уже фактически не мой. Он принадлежит Висенте Маньяни. Ты слышал это имя, друг?
– Есть только одно имя, имеющее значение, – мгновенно посерьезнел психопат. – И ты его оскорбил.

***

Салли видел его как облупленного. Он видел эту написанную на морщинистом лбу торговца вечную заботу о наживе, и он видел эту своекорыстную готовность сеять и сеять грех, даже не задумываясь, какими цветами он прорастет и какими плодами отплодоносит.
Сначала торговец пытался сопротивляться – как все они; затем попытался бежать, но Салли перехватил его на полпути к спасительной двери, повалил, за ногу оттащил вглубь, за прилавки, и, чтобы тот перестал вопить, быстро закинул удавку и с наслаждением затянул ее вокруг толстой потной шеи. Минуту или две ждал, а затем с некоторым сожалением выпустил обмякшее тело и достал зажигалку. Свалил в кучу глянцевые плотные журналы, поджег и, выглянув из окна и убедившись, что улица пуста, покинул это гнездо разврата – у него было чем еще заняться.

***

Вернувшись в опустевший – без детей – дом, Нэнси три дня провалялась на диване, а на четвертый, в пятницу, заставила себя встать и отправиться в клуб. Отметила, что Маргарет еще не пришла, упала в глубокое удобное кресло и почти сразу же с удивлением отметила, что атмосфера клуба резко изменилась. Не было ни торта, ни фальшивых поцелуйчиков мимо щеки, а перепуганные возбужденные женщины только и говорили, что об убийствах и поджогах.
Нэнси прислушалась и удивленно хмыкнула. Похоже, в городе и впрямь кое‑что происходило. Исчезнувшие было, к великой радости завсегдатаев женского клуба, проститутки снова появились на улицах, но уже под надежной охраной. Однако охрана их уже не спасала, и за три дня были убиты еще две ночные бабочки, и одна пропала без вести, хотя и в ее судьбе никто почти не сомневался.
Более того, в клубе горячо обсуждались два крупнейших поджога за всю историю города со времен Гражданской войны: кто‑то, явно заинтересованный в сокрытии каких‑то улик, сжег почти весь школьный архив, а затем убил хозяина первого и единственного секс‑шопа в городе, а сам секс‑шоп спалил дотла.
– Вы представляете! – возмущалась жена мэра Сьюзен. – Иду я по улице, а мне навстречу – целая банда подростков, и каждый с членом в руках!
– Кошмар! – завздыхали ее товарки. – Ужжас!
Нэнси с трудом подавила смешок. Несмотря на все старания полиции и пожарных, пожарище активно разграблялось мальчишками всех возрастов, и город буквально наводнился обгоревшими порнографическими картинками и оплавленными пластиковыми фаллосами всех расцветок и размеров. По крайней мере, если верить Сьюзен, теперь нельзя было ступить и шагу, чтобы не натолкнуться на подростка с тем или иным совершенно непристойным экспонатом из обширной коллекции покойного Кларенса Бойла наперевес.
– Наставили на меня эту розовую мерзость! – продолжала возмущаться Сьюзен. – И кричат: жизнь или кошелек!
– Кош‑шма‑ар! – хором поддержали ее подруги. – Уж‑жас!
Понятно, что жены полицейских пускать это на самотек не собирались и, когда Сьюзен вывалила на них весь заряд своих эмоций, тут же принялись составлять длинную петицию все тому же мэру с требованием пресечь на корню этот новый вид подростковой преступности. А потом пришла Маргарет, и все стало еще хуже.
– В итальянском районе двух колумбийских сутенеров убили, – мрачно сообщила Маргарет. – Бритвой порезали. Тедди не знает, за что и хвататься…
Наступила такая тишина, что Нэнси услышала, как о стекло бьется маленькая плодовая мушка.
– Не знаю, как вы, а я теперь без пистолета даже из дома не выйду, – произнес кто‑то.
– А толку? – так же мрачно парировала Марго. – Эти ребята тоже не жвачку в карманах носили.
А Нэнси смотрела на всегда державшую себя в руках Маргарет, вспоминала усталый, затравленный взгляд Бергмана и ощущала, как внутри нее поднимается столь хорошо знакомый огненный вихрь смешанного с восторгом ужаса. Вокруг определенно происходило что‑то жуткое, и она уже знала: это добром не кончится.

***

То, что зловещая парочка свела на нет почти все результаты объявленной им операции «Сеть», Бергман признал не сразу. Но все‑таки признал. Сразу после убийства неведомым маньяком итальянской официантки, волею случая оказавшейся еще и дальней родственницей Висенте Маньяни, в городе развернулась такая волна насилия, о которой начальник полиции даже помыслить не мог.
Да, осведомители и с той, и с другой стороны упорно твердили, что ни Карлос, ни Висенте войны не желают, но факты говорили сами за себя. Во всяком случае, Бергман не мог не подметить, сколь мгновенно отрегировал Висенте на убийство своей родственницы – убив столь же жутким образом колумбийских сутенеров.
И Библия на животах трупов колумбийских парней, как не без оснований подозревал Бергман, уже вовсе не указывала на маньяка – она указывала только на то, что это акт почти библейского в некотором смысле возмездия: око за око и зуб за зуб.
Естественно, Карлос не заставил себя ждать, и некие «неизвестные лица» тут же убили Кларенса Бойла, а главное, сожгли его магазинчик, который должен был перейти в руки Висенте Маньяни со дня на день.
Даже наличие таинственных, всяческий раз описываемых случайными свидетелями по‑разному женщин, появлявшихся незадолго до очередного убийства, Бергман теперь воспринимал совершенно иначе. Никакого безумия, никакой мистики – только расчет. Ведь понятно, что женщина вызывает меньше настороженности уже в силу своего пола – нормальный трюк обеих противодействующих сторон. А уже вслед за женщиной появляются и бойцы.
И все‑таки было то, чего Бергман категорически не понимал, – почему Висенте и Карлос ввязались в эту войну на взаимное уничтожение. Не понимал этого и мэр, а потому сразу же после пожара в магазине Кларенса Бойла он вызвал Бергмана к себе и устроил ему такой разнос, что едва не довел себя до инсульта.
– Слушай меня, чертов придурок! – орал он. – Если дело дойдет до ФБР, я тебя покрывать не стану! Ты у меня мигом из креслица своего уютного вылетишь!
Бергман слушал молча и оправдываться не считал нужным, а спустя еще три дня признал, что так все и будет, – рано или поздно шумиха дойдет до Вашингтона, и он потеряет не только работу, но и всякие перспективы.
И тогда он вышел на Карлоса.
Они встретились все в том же номере отеля, но теперь предводитель местного колумбийского клана прибыл на встречу с главой местной полиции самолично.
– Ты когда этот беспредел прекратишь, Тедди? – сразу же начал он.
– Лучше ты мне это скажи, Карлос, – упал в кресло рядом Бергман. – Зачем тебе сдался этот магазин?
– Это не я сделал… – покачал головой колумбиец.
– А кто? Может быть, Кларенс сам себя задушил?
– Может быть, – пожал плечами Карлос. – Но моих людей там точно не было. Слово мужчины.
Бергман насторожился. Он был готов к тому, что Карлос начнет изворачиваться, врать, и вроде как все именно по этому сценарию и происходило. Но было в голосе колумбийца что‑то такое, что заставило Бергмана – на секунду, не более – поверить.
– А кто тогда, Карлос? – непонимающе развел руками Бергман. – Кому еще в этом городе это надо?!
– Тому же, кто и моих людей кончил, – угрюмо вздохнул колумбиец.
Бергман оторопел.
– И ты не считаешь, что это дело рук Висенте?
Карлос кивнул.
– Это не Висенте. Я проверял.
Остатки волос на голове Бергмана зашевелились. Он категорически отказывался верить в то, что столько трупов да еще в столь краткий срок мог навалять один‑единственный человек – пусть и с женщиной в качестве наводчицы.
– Господи! – выдохнул он в прижатые к лицу ладони. – Кто же ты, сволочь?
– Вот ты это и выясни, Тедди, – невесело усмехнулся глава колумбийской мафии. – Иначе за что я тебе налоги плачу?

***

В течение нескольких дней городок изменился настолько, что Нэнси его не узнавала. Меж обывателями поползли слухи о банде маньяков‑пироманов, то ли охотящихся на проституток, то ли на тех, кто не посещает церковь, то ли просто поджигающих все, на что упадет взгляд. В результате в считанные дни был раскуплен весь арсенал местного оружейного магазина, в церковь было не протолкнуться, а в домах сновали деловитые мастера по установке отнюдь не дешевой охранной и противопожарной сигнализации.
Нэнси смотрела на все это с печалью. Да, она знала об убийствах и поджогах, но в отличие от горожан она знала хотя бы то, кто стоит за поджогом школьного архива и стрельбой по совсем уже сдвинувшемуся психу Тальботу. А главное, пробыв замужем за полицейским без малого тринадцать лет, Нэнси понимала: все это ни к чему, пустое, и вовсе не оружие спасает человека, когда приходит беда.
Впрочем, нет, некоторая польза от массовой паники была. Резко возросло количество заключенных страховок, оживился оружейный бизнес, люди принялись хватать ссуды в банках, даже не представляя, как будут расплачиваться, а молодая хьюстонская фирма, лишь недавно ставшая торговать охранными системами, резко пошла в гору и, как говорили, уже решила открывать в этом городке филиал.
Впрочем, не только финансовые структуры сообразили, какие выгоды может принести этот кратковременный массовый психоз, и местное телевидение вовсю транслировало высосанные из пальца «новости» о маньяке вперемежку с политической рекламой, в которой главный конкурент Хью Тревиса на предстоящих выборах в мэрию – Дэвид Лоу уже поднимал вопрос о необходимости увеличения налогов для улучшения охраны общественного порядка.
Нэнси от всего этого буквально выворачивало. В городе все знали, что Дэвид Лоу – пустозвон и дешевый политический авантюрист. Но страх, которому обыватели не могли посмотреть в глаза, заполонил город по самые крыши, медленно, но верно превращая людей в послушное стадо, готовое пойти за кем угодно – лишь бы повели.

***

Мэр города мистер Хью Тревис был одним из немногих, кто видел всю картину, как она есть, а потому и тревожился много сильнее, чем этот бездарь Бергман.
Самым паршивым было то, что старая кондитерская и еще более древняя, стоящая в городе чуть ли не со времен Гражданской войны табачная фабрика остро нуждались в реконструкции. Да, формально обе принадлежали шурину мэра, но платил‑то за все сам Хью Тревис, а прямо сейчас у него не было, считай, ни гроша. И едва он договорился с Висенте Маньяни о передаче ему контрольного пакета акций, а фактически о продаже, как началась эта свара.
В принципе, мэру было глубоко наплевать, кто заварил эту кашу, но одно было плохо: едва начиналась стрельба, почти остепенившийся Висенте принимался вспоминать молодость и медленно, но верно сползал туда, откуда и вышел, – в откровенный криминал. Как результат, все его вполне дельные экономические новшества отступали перед законами итальянской чести, и хорошие сделки оказывались проваленными, а его несостоявшиеся партнеры оставались в дураках.
Хью Тревис оставаться в дураках не хотел. Он видел то, чего пока не видел почти ни один из участников этой дурацкой пикировки, – надвигающиеся перемены. Он видел, что не пройдет и двух‑трех лет, и Висенте или его преемник, если Висенте не доживет, будет вынужден окончательно завязать с криминальным бизнесом и перевести все капиталы огромной семьи в иные, абсолютно легальные сферы. Просто потому, что окончившие колледжи, почти не говорящие на итальянском внуки и правнуки некогда беспощадных мафиози давно не хотят умирать – ни за честь, ни за деньги.
Видел мэр и то, что освобождающееся пространство торговли наркотиками и женским мясом с неизбежностью закона тяготения займут дерзкие, еще не насытившиеся колумбийцы – это вопрос времени. И единственное, чего не видел мэр, – как сделать этот процесс рокировки властью и капиталами безболезненным и взаимно полезным, побыстрее сбагрить фабрики итальянцам, а самому уехать на далекие острова и до конца своих дней лежать под пальмой со стаканом в одной руке и смуглой упругой туземкой – в другой.
Само собой, сразу же после убийства двух колумбийских сутенеров он с глазу на глаз встретился с Висенте Маньяни и, само собой, получил заверения в том, что лично он, Висенте, к этому никак не причастен.
– Ты же не первый год меня знаешь, Хьюго, – уважительно приглашая присаживаться, развел руками итальянец. – Если я что говорю, значит, оно так и есть. Конечно же, Карлоса надо бы наказать – просто, чтобы место свое знал, но я пока приказа начинать войну не отдавал. И не потому, что я боюсь. Ты меня понимаешь?
– Я тебя очень уважаю, Висенте, – как бы подтверждая только что сказанное, кивнул Тревис. – Ты никогда от опасности не бегал…
Маньяни самодовольно улыбнулся и превратился в слух.
– А потому и обращаюсь непосредственно к тебе.
Итальянец мгновенно насторожился.
– Мне в этом городе уже недолго осталось, – осторожно принялся развивать свою мысль мэр. – Но мне далеко не все равно, кто займет это кресло после меня…
– И что? – прищурился Маньяни.
– Мне кажется, что самой достойной кандидатурой мог бы стать ты.
Итальянец оторопело моргнул.
– Я?!
– А что? Тебя в городе знают… уважают… ты сам посуди, не отдавать же такое место этому дураку Дэвиду Лоу?
Глава клана задумался, а Тревис, выдержав необходимую паузу, добавил:
– Знаешь, как говорят на Востоке, судьба послушных ведет, а непослушных тащит. Тебе не избежать этого поста, Висенте, через два года или через шесть, но рано или поздно ты займешь это место.
– И что я для этого должен сделать? – недобро прищурился итальянец.
– Поговори с Карлосом, – умоляюще сощурился мэр. – Я хочу, чтобы вы обо всем договорились по‑хорошему.
– Стоп‑стоп, – упреждающе поднял руку Висенте. – А тебе‑то что с того? У тебя‑то какой интерес?
Мэр улыбнулся.
– А мой интерес самый прямой. Если федералы сюда заявятся, здесь ведь не только колумбийцам станет жарко; меня они тоже поджарят. И, видит бог, я этого не хочу.

***

Салли работал, как заведенный. Впрочем, нет, даже не работал – служил всевышнему. Каждый божий вечер он выезжал в город, ставил фургон на стоянку и начинал стремительный деловитый обход злачных мест. И не было дня, чтобы он не обнаруживал еще одно, доселе ему неизвестное гнездо порока.
Да, в последнее время слуги нечистого стали осторожны. Они выставляли посты наблюдения чуть ли не на каждом перекрестке, а в подпольные казино и бордели чужому человеку и вовсе невозможно было пробиться. Но Салли знал, что делал, и каждую ночь смерть пожинала новый урожай, и мертвые еще при жизни, разлагающиеся духовно язычники и отступники от Слова Его с ужасом погружались туда, откуда для них был только один путь, – в ад.
И только в субботу – святой день – Салли оставлял этот грешный город в покое и целиком посвящал все свое время поискам той, за которой сюда и приехал.

***

За три дня до окончания весенних каникул, в воскресенье, Дженкинсам позвонили. Секретарь школы сообщил, что в связи со сложившимся в городе чрезвычайным положением школа вынуждена отреагировать соответственно и что официальное письмо с решениями совместного заседания администрации и родительского совета они должны получить вот‑вот.
В отличие от мужа, Нэнси не придала этому известию особого значения, но когда пришло письмо, мир словно перевернулся. Перепуганный до чертиков директор, естественно, заручившись поддержкой совета, извещал всех остальных, не состоящих в совете уважаемых родителей, что в школе вводится особый режим посещений, и это означает охрану на входе, жесткую и последовательную борьбу за дисциплину и пропускной режим, нарушение которого будет караться так же последовательно и беспощадно – вплоть до отчисления из школы.
Нэнси знала, откуда дует ветер. Джимми уже не раз упоминал, что в борьбе за бюджет мэр намерен продемонстрировать, что городская полиция уже не справляется с текущей криминальной ситуацией. Вариантов продемонстрировать это было множество: поднять шум вокруг мифического маньяка, горячо обсуждать давно канувшую в Лету перестрелку итальянцев и колумбийцев и – вот, как сейчас, – самими дисциплинарными мерами убедить горожан в том, что подростки – чуть ли не само вселенское зло.
Самое ужасное, это срабатывало. После каждой истерической по своему накалу полицейской рекламной кампании горожане начинали соглашаться с тем, что в городе стало жить опасно и только сверхзащищенность и сверхвооруженность способна хоть как‑то изменить ситуацию. Пропитанные слухами и телевизионной жвачкой люди начинали запугивать сами себя почти до икоты, а страховые и охранные фирмы, на треть принадлежащие все тому же мэру и все тем же итальянцам, набирали сумасшедшие обороты и все больше, больше средств вкладывали в то, чтобы самый выгодный сектор их бизнеса освещала специфически подобранная информация.
И словно подтверждая ее мысли, вошедший в дом с веранды сонный, вялый Джимми принялся щелкать массивным переключателем купленного на днях новенького телевизора, и с экрана хлынули последние криминальные новости вперемешку с призывами позаботиться о безопасности своей и своих детей – естественно, ценой жалких остатков былой американской свободы.
– Надо бы и нам охранную систему поставить, – нарушил гнетущее молчание муж. – Береженого и бог бережет.
Нэнси обмерла и вдруг вспомнила коронный трюк Джимми – еще когда они только сюда приехали.
Среди местных недорослей как раз пошла мода дразнить копов, сознательно превышая скорость и не подчиняясь командам остановиться. Ребятишки прекрасно знали, что полицейские стрелять не будут даже по колесам. В маленьком городке, где все знали всех, это было бы и невозможно. Дело дошло до того, что на пульт поступало до шести извещений об очередных нарушителях в день!
Конечно, формально этим должны были заниматься «дорожники», но и муниципальная полиция в стороне не оставалась, и порой в погоню за этими придурками выходило до десятка патрульных машин!
Вот тогда Джимми и придумал этот трюк. Узнав, что нарушитель движется в его сторону, он просто выходил на неширокую, размеченную еще двести пятьдесят лет назад дорогу и просто стоял, перекрывая собой самый ее центр.
Попытаться его объехать на скорости в восемьдесят‑девяносто миль в час означало вылететь на высокий тротуар с изрядным риском опрокинуться, и мальчишки начинали тормозить, порой останавливая машину в двух‑трех футах от упертого до тупости копа.
Когда Бергман узнал об этом безумном состязании своего подчиненного со смертью, он орал на Джимми так, что было слышно за два квартала. Но ни разу Джимми не показал, что ему страшно, и не отошел в сторону.
– Что скажешь? – напомнил о себе муж. – У нас в отделении уже все кредит на охранные системы взяли… Может, и мы?
– Лучше за детьми съезди, пока в отгулах сидишь, – отрезала Нэнси, – заодно и тещу навестишь.
Она уже поняла, чем будет занята в ближайшее время.

***

Когда до боли знакомая машина этой шлюхи на скорости в семьдесят миль в час промчалась мимо заправки в сторону Сан‑Антонио, Салли протирал стекла огромного, сверкающего свежей краской и никелем «БМВ» 1967 года выпуска. Но на этот раз он дурить не стал. Проводил взглядом сверкнувший на солнце «Форд» и принялся протирать стекло с утроенной энергией. Теперь Салли понимал, что деться из этого города этой шлюхе решительно некуда, и еще до ночи она вернется домой – причем по той же дороге.
– Дыру не протри! – весело окликнул его водитель, и Салли, вздрогнув, виновато улыбнулся.
– Извините, сэр.
Главное было не упустить ее снова, как тогда, возле пиццерии. Давая огромной машине выехать с автозаправки, Салли отошел в сторонку, а затем не выдержал и, убедившись, что дорога пуста и клиентов пока не будет, побежал к своему автофургону. Сунулся в раскаленное солнцем нутро старой машины и торопливо принялся перебирать свои сокровища – удавку, бритву, шило и пакет.
Они были почти в порядке, только вот шило… попав точно в ребро сутенера, острый кончик тонкого изящного инструмента слегка изогнулся, и Салли до сих пор не мог решить, будет ли его править, – хрупкий каленый металл мог и не выдержать повторного изгиба.
Салли вспомнил этих двух последних сутенеров. Наживающиеся на грехе крепкие, как на подбор, парни оказались похожи один на другого, как близнецы. Оба не придали никакого значения подъехавшему старому автофургону; оба с интересом и пониманием отнеслись к просьбе Салли подобрать ему двух пухленьких девочек, и оба до примитивности легко попались на его удочку.
Салли просто предложил им пройти к автофургону за деньгами и ударил шилом сзади – под левую лопатку. Дальнейшее было делом техники. Каждый тут же получил еще по два удара в почки и прочный полиэтиленовый пакет на голову – чтоб не слишком громко хрипел.
Наказывать мужчин вообще оказалось намного скучнее, Салли не мог с ними проделать и половины тех трюков, что выпадали на долю женщин. Отчасти потому, что мужчины были физически крепче, и карать их следовало быстрее – слишком уж велик риск… но, скорее всего, потому, что господь намного охотнее отдавал ему именно насквозь порочных, буквально источающих соблазн наследниц Евы.
Едва он подумал о них, к горлу Салли подступил комок. В самом деле, все, совершенно все в этих тварях призывало человека к греху – и мягкое сдобное тело, и едва прикрытые одеждой прелести. Но главное, наследницы Евы определенно пытались конкурировать с господом, исторгая из себя все новую и новую жизнь!
– Салли! – заорали с автозаправки. – Бегом сюда! У нас клиент!

***

Только вырвавшись из дома, уже в Сан‑Антонио, Нэнси поняла, как же ей не хватало свободы, новых людей вокруг, других зданий, да и просто свежего воздуха! В поисках адреса своей сокамерницы она исколесила всю городскую окраину, и – бог мой! – как же ей было хорошо!
Во‑первых, практически сразу, как только она въехала в этот район, к ней прицепились негры.
– Эй, крошка! – перегородил один из них дорогу медленно едущему по замусоренной улице «Форду». – Куда тебя занесло?
Нэнси ощутила, как сладостно екнуло в груди сердце, и лучезарно улыбнулась.
– В гости еду, брат!
Негр оторопел и, что‑то пробубнив себе под нос, отошел в сторону. Нэнси тут же притормозила.
– Извини, я не расслышала… Еще раз не повторишь?
Негр глянул в сторону с интересом наблюдающих за перепалкой дружков и еще больше смутился.
«Молоденький еще… – мгновенно определила Нэнси. – Необтесанный…»
– Я тебя в гости не звал, – наконец‑то выдавил он.
– А я пока не к тебе еду, – еще лучезарнее улыбнулась Нэнси, ощущая, как все ее естество переполняет смешливость. – Но если пригласишь, подумаю.
– Давай, Берт! Не теряйся! – захохотали наблюдатели. – Смотри, какая крошка тебя клеит!
– Да ну ее, – буркнул бедолага и окончательно смутился.
«Мальчишка», – подумала Нэнси и рванула с места. Некоторое время колесила по кварталу, а потом обнаружила наполовину испачканную какой‑то черной дрянью табличку с нужным номером дома и ударила по тормозам. Заглушила и тщательно закрыла машину и через несколько секунд уже стучала в пошарпанную, когда‑то покрытую краской дверь. И, господи, как же ей было хорошо!

***

Бывшая сокамерница пришла в себя быстро.
– Давай к делу, – мгновенно переключила она разговор подальше от охов и ахов.
– Я оружейный магазин ограбить хочу, – как на духу, выпалила Нэнси.
Клэр недоверчиво замерла.
– А почему именно оружейный?
– А он охраняется лучше, – не стала скрывать Нэнси.
Бывшая сокамерница хохотнула и сокрушенно покачала головой.
– А от меня ты чего хочешь?
– Научи, – заглянула ей в глаза Нэнси. – Решимости‑то у меня хватает, а знаний нет. Расскажи, как это делается…
Бывшая сокамерница жестом пригласила присаживаться и села напротив.
– Тогда начнем по порядку. Что брать будешь? Кассу? Оружие? Что вообще тебе надо?
«Жизни!» – едва не выпалила Нэнси, но… удержалась.

***

Салли уже закончил смену, как всегда, тщательно подмел все до единой площадки, протер витрины маленького магазинчика при автозаправке, а заветный «Форд» все не появлялся. И только к семи вечера, когда солнце повернуло и начало светить прямо в лобовое стекло его автофургона, раскаляя старые сиденья, на горизонте появилось маленькое пятно.
Сердце у Салли болезненно сжалось, а в глазах поплыли большие разноцветные круги, – он узнал бы эту машину из тысяч подобных.
– Ну, вот и свиделись, милашка, – пробормотал он и, бросив на сиденье тряпку, чтобы не обжечься, запрыгнул в машину. Вывел ее к дороге, а едва знакомый «Форд» со свистом миновал заправку, не мешкая выехал вслед.
«Может быть, все‑таки поиграть с ней в лошадку? – мерцали в голове горячие, суматошные мысли, от которых все внутри него сладко сжималось. – Или в святого Себастьяна?»
Ответа, как всегда, не было. Обычно господь позволял ему самому выбрать правильное решение.
«Форд» стремительно погасил скорость, пересек условную черту города и начал разворачиваться на кольце. Салли облизнул губы – в самом худшем случае он узнает, где эта стерва живет, а в лучшем… От предвкушения у него даже закружилась голова.
«Форд» снова сбросил скорость и начал прижиматься к обочине, а затем резко вывернул и оказался на стоянке возле оружейного магазина.
«Патроны! – понял Салли. – Ну, конечно! Она хочет взять патронов для своей „беретты!“ Ну, ничего, тебе это сегодня уже не поможет!»
Шлюха стремительно вышла из машины, прижав сумочку к животу, прошла мимо столпившихся у витрин обывателей и скрылась внутри. Салли шумно выдохнул и откинулся на горячую спинку сиденья. Да, в тот раз ее выручило оружие, но сегодня… сегодня он был к этому готов.
«Резинка ей понадобилась! – внезапно вспомнил он, как лихо эта дрянь обвела его вокруг пальца той ночью, и стиснул зубы. – Ну, ничего, будет тебе сегодня „резинка“! Все у тебя сегодня будет…»

***

Оружейный магазин, как всегда, был переполнен – даже огромные кондиционеры не справлялись. Нэнси протиснулась через возбужденно оценивающих те или иные достоинства «магнумов» и «браунингов» горожан и замерла неподалеку от кассы. Она явно недооценила ситуацию; народу здесь было чересчур, и даже чтобы подойти к кассе, требовалось пробиться через очень и очень многих.
Был, конечно, и второй, более простой и еще более наглый вариант. Она представила, как кладет всех этих крепких мордатых мужчин, картинно клацающих незаряженным – строго по правилам торговли – оружием, лицами в пол, и внутри повеяло сладостным холодком.
«Ладно, теперь – в туалет!» – запретила себе отвлекаться Нэнси и тихонько шмыгнула в длинный, совершенно пустой служебный коридор. Пробежала несколько метров и резко свернула направо. Хлопнула дверью, щелкнула задвижкой и плотно прижалась горячим потным лбом к холодной кафельной стене.
Она не случайно выбрала именно это место. После разговора с мужем, проанализировав каждое его слово, Нэнси пришла к неоспоримому выводу – именно здесь, в приторговывающем охранными системами оружейном магазине и находился самый центр страха.
Нэнси не взялась бы выразить свои чувства словами, но почему‑то хорошо знала, что именно отсюда страх распространял свои щупальца по всему городу, подминая под себя всех, кто попадается на пути, – таких, как Джимми и Рональд; таких как ее подруга Бетси и этот недоделанный психотерапевт мистер Левадовски, – всех!
Ах, если бы она сумела показать мнимость силы оружия – особенно здесь, где его больше, чем где‑либо еще! Если бы смогла доказать, что ни в чем, кроме самого себя, человек не найдет ни опоры, ни защиты!
Пусть не всем… пусть хотя бы своему мужу…

***

Бергману позвонили в начале восьмого часа пополудни.
– Как дела, Теодор?!
Начальник полиции попытался вспомнить, кто это, и не сумел.
– Что, не узнаешь? – хохотнули в трубке. – Это же я, Джон Мак‑Артур!
Бергман поморщился. Лет восемь назад его подчиненный Джон Мак‑Артур, в целом неплохой офицер, попался на том, что, скажем так, оказывал покровительство небольшому притону, в котором, как полагал Бергман, Мак‑Артур и сам бывал нередко.
Бергман тогда был помоложе и пожестче, а потому без долгих разговоров предложил Джону переводиться куда подальше и по‑хорошему. Тот и перевелся – в Сан‑Антонио.
С тех пор они встречались нечасто, но достаточно регулярно – два‑три раза в год, и после каждой такой встречи у Бергмана оставался на душе гадливый осадок – словно сырую улитку съел.
– Слышишь, Теодор, – уже серьезнее произнес Мак‑Артур, – тут у меня агенты интересную наводку дали.
– И что? – старательно соображая, как от него отделаться побыстрее, как можно безразличнее спросил Бергман.
– Так по твоему округу наводка…
– По моему? – удивился Бергман. Прежде Мак‑Артур ему не помогал.
– Ага. Короче, около семи‑восьми часов у тебя оружейный магазин будут грабить. Итальянский.
– Чего‑о? – не поверил Бергман. – Кто это еще такое надумал?
– Я не знаю наверняка, – цокнул языком Мак‑Артур. – Знаю только, что женщина на дело идет. Причем одна.
– Одна? – оторопел Бергман. – Как это одна?
Весь его долголетний полицейский опыт говорил, что женщина на грабеж одна не пойдет. Но тот же опыт – только недавний – буквально кричал о причастности неких таинственных женщин его города ко всякой касающейся итальянцев и колумбийцев мерзости.
«Нет, вряд ли она будет одна… – решил Бергман. – В таком деле без поднаторевших на грабежах мужиков не обойтись…» – и тут же представил, во что это может вылиться, если кто‑то хотя бы раз выстрелит!
– Ты поторопись, Теодор, – прокашлялся в трубку Мак‑Артур. – Я так понимаю, она где‑то уже на подходе. Так что сейчас начнется!
В трубке пошли гудки, и Бергман с грохотом бросил ее на рычаги и выскочил в приемную.
– Все патрульные машины – к итальянскому оружейному магазину! – жестко распорядился он. – Ожидается ограбление.

***

Немного отдышавшись, Нэнси, как и была – с прикушенной губой – вытащила из сумочки черный капроновый чулок и аккуратно натянула его на голову. Глянула в зеркало и едва не расхохоталась. Узкие раскосые глаза, расплющенные полоски бровей и две расквашенные блямбы вместо губ – это было не похоже ни на что!
Превозмогая охватившую тело нервную дрожь, она выправила из‑под широкой легкой юбки штанины черного трико, заправила юбку внутрь и достала из сумочки спортивную кофту и серую заношенную шапочку Рональда. Быстро облачилась, приоткрыла дверь и прислушалась. Из магазина доносился ровный, чуть напряженный гул.
Нэнси набрала в грудь побольше воздуха, с шумом выдохнула и на негнущихся ногах вышла в коридор. Ужас от того, что она собиралась проделать, заполонил ее всю и теперь лихим сквозняком гулял где‑то между бедер.
«Давай, Нэнси! Ну! Посмотри им всем в глаза!» – подтолкнула она себя и сделала первый шаг по коридору. Затем еще один, и еще, и еще! И где‑то на середине коридора в лицо наконец‑то ударила кровь.
– Вперед! – выдохнула она. – И посмей только сдаться!

***

Салли ждал долго – за это время можно было понакупить не только патронов, но и черт знает чего! А она все не шла и не шла. И даже когда к магазину тихо, без сирен, одна за другой подкатили четыре полицейские машины, он еще надеялся, что это – так, случайность.
Чтобы отвлечься, он принялся придумывать какую‑нибудь игру с использованием столь любимого этой шлюхой предмета, как презерватив, но его все время что‑нибудь отвлекало – то нагло усевшиеся на тротуаре четыре вороны, то очередной взрыв нервического хохота, время от времени доносящийся от кучки стоящих у витрины крепких загорелых мужчин, а теперь еще эти копы…
Салли невольно перевел на них взгляд и изумленно задрал брови вверх. Полицейские совершенно не собирались уезжать; хуже того, они уже повываливались из раскаленных солнцем патрульных машин, разбились на кучки и, поводя руками в сторону магазина, явно что‑то горячо обсуждали!
– Боже! За что‑о?! – простонал он. – За что, госпо‑оди?!

***

Когда Нэнси прошла почти весь коридор, на улице взвыли протяжные сирены полицейских машин. Она резко остановилась, а затем, вопреки клятвенным обещаниям самой себе, невольно подалась назад.
«Что это?»
А сирены тем временем завывали все тревожнее и тревожнее. Позади нее раздались такие же встревоженные голоса, и Нэнси, панически оглянувшись, поняла, что еще секунда, и из‑за угла кто‑то выйдет! Рванулась к ближайшей двери, захлопнула ее за собой, придавила спиной и почувствовала, что натянутый на голову чулок уже весь мокрый от пота.
По коридору протопали торопливые тяжелые шаги. Дверную ручку дернули вниз, и Нэнси изо всех сил прижалась к двери, не позволяя ее открыть, и рывком содрала чулок с головы. Сердце бешено колотилось.
«Ну, вот и все? – подумала она. – Неужели и впрямь это – конец?»
Она судорожно огляделась и поняла, что находится в кабинете управляющего: солидный тяжелый стол красного дерева, роскошная экспозиция старинного оружия на стене, приоткрытый сейф…
Сирены там, на улице, внезапно стихли. Они прекратили свое протяжное волчье завывание так, словно их выключили, – столь неожиданно, что Нэнси даже подумала, что у нее что‑то со слухом, и тряхнула головой. Нет, со слухом все было в порядке.
И тогда она услышала выстрел. Один. Явно – предупреждающий, в воздух.
– Меня кто‑то опередил, – вслух произнесла Нэнси первое, что пришло в голову. – Наверное, Клэр.
Из рассказов Джимми она знала, что никаких таких правил чести в уголовном мире на самом деле нет, да и быть не может, а преступники кидают друг друга не реже, чем обывателей, – был бы куш.
«Может, Клэр задумала меня опередить? – сосредоточенно прикусила Нэнси губу. – Но почему‑то попалась?»
– Но я‑то здесь ни при чем? – осенило ее. – Я‑то кассу не брала.
Нэнси вдруг охватили сложные чувства. С одной стороны, в этом было какое‑то утешение – в тюрьму идти не хотелось. Но с другой… ей было горько. Так, словно у нее отняли ее законную собственность.
Она еще раз окинула кабинет взглядом и остановилась на приоткрытом сейфе. Он был совсем рядом – рукой подать, и пока они все занимаются налетчиками… Нэнси представила себе, как город сразу вслед за известием о поимке грабителей узнает о том, что одновременно с операцией по поимке, в окружении стаи патрульных машин, магазин грабили с другой стороны… и засмеялась. Рванулась вперед, распахнула сейф и обмерла: деньги были здесь – и много.

***

Когда прибыл сам начальник полиции, Салли с горечью признал, что на сегодня все кончено, – попадать в число свидетелей и давать показания в участке и торчать на суде он не желал категорически.
Он еще видел, как Теодор Бергман достает из машины большой серебристый рупор, как прикладывает его ко рту, как, проверяя звук, протяжно кашляет, но это была уже не его история. А потому Салли просто тихонечко сдал назад и, стараясь не привлекать ничьего внимания, тихо отъехал в сторону. Он был в ярости.

***

Все купюры были крупные – одни сотни, и Нэнси торопливо свалила их все – пачку за пачкой – в свою сумку и кинулась к двери. И опомнилась. Ведь в таком виде выбираться отсюда было опасно.
Нэнси бросила сумку, торопливо выправила юбку из трико, кое‑как закатала штанины выше колена и стремительно стянула кофту. Сунула ее и шапочку в сумку, приложила ухо к двери и, не расслышав ровным счетом ничего, выскочила в коридор. Огляделась по сторонам и с независимым видом, словно только что вышла из туалетной комнаты, где только тем и занималась, что пудрила свой хорошенький носик, двинулась к выходу. Перед самым торговым залом на секунду замерла, набрала в грудь воздуха и отважно шагнула вперед. Но – господи! – как же ее качало!

***

К счастью, вырваться из захваченного грабителями магазина удалось многим. Услышав завывание полицейских сирен, около полутора десятков мужчин своими телами протаранили двери и, сбивая один другого с ног, падая на ступеньках, с распахнутыми от ужаса глазами промчались в сторону полицейских.
И тогда Бергман стремительно распорядился локализовать чудом спасшихся мужчин вне сектора возможной стрельбы и, преодолевая дрожь в коленях, с мегафоном наперевес подошел к магазину и встал напротив крыльца.
– Вы окружены! – как можно весомее прорычал он. – Сопротивление бесполезно! Всем выходить по одному, с поднятыми вверх руками!
Ответом была тишина.
– Я повторяю! – с еще большим напором продолжил он. – Сопротивление бессмысленно! Если вы разумные люди, сдавайтесь!
Ни‑че‑го.
Бергман подождал еще две или три минуты, громко и внятно повторил ультиматум, но когда и на этот раз никто изнутри магазина не отозвался, всерьез насторожился. Полное молчание в первые мгновения было ожидаемым, но теперь, когда всем и так стало ясно, что магазин окружен, молчание могло означать лишь одно: там, внутри, готовятся к обороне.
Он тихо, стараясь не делать резких движений, пятясь, отошел к ближайшей машине и присел.
– Ну что?.. – поинтересовался сидящий с пистолетом в руке Шеридан. – Будем брать?
– Нет, лейтенант, – покачал головой Бергман. – По‑моему, все не так просто.

***

Когда на прямых, негнущихся ногах Нэнси вышла в зал, она обнаружила его почти пустым. Лишь в углу, с заложенными за головы руками, прямо на бетонном полу сидело около десятка покупателей, а возле них стоял чернявый смуглый человек с виденным ранее только в кино автоматом Калашникова в руках. Нэнси обмерла. Она знала, что в их городе русскими автоматами не торгуют.
– Вот кого надо взять! – подали голос позади, и она резко обернулась.
Прямо к ней шел высокий, смуглый, горбоносый и кучерявый, как баран, человек лет сорока. Железной хваткой, до боли, он ухватил ее за локоть и на удивление легко, так, словно она даже не сопротивлялась, потащил ее вперед.
– Правильно, Карлос! – поддержал мужчину тот, что стоял с автоматом.
– Тебе это даром не пройдет! – угрожающе прорычал один из сидящих на полу заложников. – Думай, что делаешь, Карлос!
– Я‑то думаю, Висенте, – с усмешкой парировал Карлос, продолжая тащить Нэнси к выходу. – И тебе советую думать, прежде чем копов на меня натравливать.
Нэнси только шипела от боли да отчаянно вертела головой, пытаясь понять, что, собственно, здесь происходит. И – ничегошеньки не понимала.
Ее подтащили к самым дверям и выставили напоказ полицейским.
– У нас тут не только Висенте, Тедди, – громко, так, чтобы все его хорошенько расслышали, известил Карлос. – У нас есть и еще одна гостья. И она не итальянка.
В мегафон судорожно закашлялись.
– Если ты мне докажешь, что нас не подставили, чтобы всех здесь перебить, все будет нормально, и я ее отпущу, – закончил Карлос. – Ты все понял, Тедди?
Воцарилось гнетущее молчание, а потом мегафон скорбно произнес:
– Да, Карлос, я все понял. Главное, ты теперь не слишком уж торопись… с выводами.

***

То, что в руки Карлоса попала жена Джимми Дженкинса, копы увидели сразу, и это поменяло все. Даже только что рвавшийся на штурм Шеридан опустил пистолет и посмотрел на своего шефа глазами больной собаки.
– Что же делать, сэр? Мы же не можем…
– Да, не можем! – оборвал его Бергман. – Вот только соплей мне здесь не надо! Ты все понял?!
Шеридан обиженно шмыгнул носом.
– Это я понял… Я только не понял, что вы делать собираетесь… Хорошо еще, что Джимми в городе нет.
– А где он? – отчаянно пытаясь сообразить, что теперь делать, спросил Бергман.
– Он же в отгуле, – шмыгнув носом, напомнил Шеридан. – К теще за детьми уехал.
Бергман болезненно крякнул и снова поднял мегафон.
– Карлос! Это – недоразумение! Отпусти женщину, и давай поговорим, как мужчина с мужчиной!
Ответом была тишина.
– Черт! – сквозь стиснутые зубы процедил начальник полиции, но тут же взял себя в руки. – Шеридан!
– Да, сэр!
– Принимай командование на себя. Действуй по обстановке.
– А вы? – растерянно захлопал глазами лейтенант.
– А я пошел звонить. А то здесь явно какая‑то накладка вышла…

***

Мэр орал на Бергмана так, что казалось, еще немного, и трубка расколется.
– Какого черта?! – почти верещал он. – Какого черта тебя туда понесло, дурень?!
– У меня были оперативные данные… – попытался отбиться Бергман.
– Какие данные?! И почему именно сегодня?! Почему именно сейчас?! Почему именно туда?! То‑олько я договорился о переговорах между Карлосом и Висенте, и – на тебе, сюрприз! – Бергман тут как тут! Немедленно снять оцепление! Ты меня понял?! Сейчас же!
– Я не могу, – сказал Бергман.
– Что‑о?! Ты с кем разговариваешь, болван?! Ты с мэром разговариваешь! Немедленно снять!
– Нет, Хью, – упрямо покачал головой Бергман. – И речи быть не может.
– Как это? – отказался верить своим ушам Тревис. – Что значит речи быть не может? У тебя там что – золотовалютный резерв?
Бергман стиснул зубы.
– Они взяли в заложники жену полицейского, – процедил он. – Теперь это дело принципа, а понадобится, я их там всех до единого положу, ты понял меня, Хью?!
Трубка ошарашенно молчала.

***

Бергман вернулся на площадку перед магазином, обреченно махнул рукой протянувшему ему мегафон Шеридану и встал напротив крыльца.
– Карлос! – крикнул он. – Выходи! Разговор есть!
Внутри послышался звук ожесточенного спора. Осажденные явно не могли договориться, как им теперь действовать.
– Давай, Карлос, не тяни! – крикнул Бергман. – Время – деньги; вон, солнце уже садится, а я еще не ужинал!
Он намеренно опускал важность конфликта до простого бытового уровня, но в том, что этот номер пройдет, уверен вовсе не был.
Внутри что‑то громыхнуло, и на крыльце появился колумбиец.
Это уже не был Карлос, но вот женщина прямо перед ним определенно была все та же Нэнси Дженкинс.
– Здорово, Рикки, – насмешливо поприветствовал крутого мачо начальник полиции. – Вот смотрю я на тебя и никак в толк не возьму, с каких это пор ты женщинами стал прикрываться!
– Не смешно, – скривился Рикардо. – Лучше по делу говори, Теодор.
– А у нас с тобой теперь дел быть не может, – покачал головой Бергман. – Только ультиматум.
– Что‑о? – не понял Рикки. – Какой такой ультиматум? Я ни о чем таком не слышал!
– А ультиматум у меня простой: ты отпускаешь эту женщину – прямо сейчас, и мы начинаем переговоры.
– Ты что‑то не то несешь, Теодор, – печально покачал головой Рикардо. – Там, в зале, на полу Висенте Маньяни с расквашенной рожей сидит, и ты скажешь, что мы разойдемся полюбовно?
Бергман вздохнул. То, что внутри находится еще и Висенте, сразу же сделало ясным то, что мэр сказал о переговорах, и начальник полиции вдруг с необыкновенной ясностью увидел, как же чисто его подставили – ни спрыгнуть, ни в сторону отойти.

***

Нэнси стояла на крыльце, прикрывая своим телом ухватившего ее за талию колумбийца, и судорожно глотала раскаленный воздух пересохшим ртом.
– Ну что, начальник, договоримся? – орал из‑за ее спины колумбиец. – Ты же не станешь рисковать женщиной?
– Отпусти ее, Рикардо! – парировал Бергман. – И мы договоримся! Зачем тебе лишние проблемы?
– Брось, Тедди! Я же не мальчишка! И Карлос не мальчишка! А вот ты рискуешь здорово! – он ткнул Нэнси в бок стволом. – Скажи им, как тебя зовут!
– Нэнси… – выдавила она.
– Громче!
– Нэнси Дженкинс, – чуть громче произнесла Нэнси.
– И дети у тебя есть? – дыша чесноком, наклонился к самому ее уху колумбиец.
– Двое…
– И жить хочется?
– Да… – еле слышно выдохнула Нэнси, изо всех сил прижимая сумочку к животу – так, словно была обнаженной и пыталась прикрыться.
Возле машин поднялась какая‑то суета.
– Держитесь, мэм! – прерывающимся тоненьким голосом крикнул кто‑то. – Мы вас не бросим!
Она отыскала крикнувшего плывущим взглядом и благодарно улыбнулась. Это был Санни – совсем еще молоденький полицейский, даже еще не женатый.
На Санни шикнули, и на площадке перед магазином снова воцарилась тишина, и в этот момент сзади – Нэнси ощутила это всем своим телом – появился еще кто‑то.
– Тедди!
– Да, Карлос… – отозвался Бергман.
– Мы уходим, Тедди. И только попытайся нас остановить! Или я ее… – Нэнси сунули в висок теплый, остро пахнущий смазкой ствол, – точно грохну.
По телу Нэнси – сверху вниз – промчался и застрял где‑то меж бедер горячий пустынный шквал, почти такой же, как раньше… когда у них с Джимми все было в порядке.
Ее перехватили за талию еще жестче и поволокли вниз по ступенькам. Перед ее глазами яростно полыхнуло и проплыло куда‑то наискосок белое раскаленное солнце, хлопнула дверца машины, и ее вбросили внутрь – на остро пахнущие новенькой кожей сиденья машины.
– Лежать, тварь! Дернешься, пристрелю!
Нэнси прикусила губу и осторожно ощупала выпирающую сквозь кожу сумочки «беретту», но машина сразу же тронулась, и ее вдавило в сиденье.
– Интересно, какая сука нас сдала?! – напряженно произнесли рядом.
– Висенте… – отозвались откуда‑то спереди. – Это точно его работа!
Нэнси попыталась приподнять голову, и ее тут же прижали к сиденью.
– Лежать!
– Не думаю, что это Висенте, – вздохнул кто‑то над ее головой. – Я вообще ни черта не понимаю! Мне Тревис лично гарантировал, что никаких фокусов не будет!
Машина резко вывернула, и Нэнси прижало головой к дверце автомобиля.
– Здесь тормозни.
Нэнси бросило вперед. И тут же кто‑то прижался к ней большим, горячим, остро пахнущим потом и яростью телом, что‑то щелкнуло, и в лицо ей пахнуло запахом гудрона, а в глаза ударил свет.
– Пошла вон!
Ее взяли за шиворот и вышвырнули наружу. Дверца хлопнула, и Нэнси поняла, что стоит на раскаленном полотне дороги на четвереньках.
«И это все?» 
Она с трудом поднялась. Шоссе было совершенно пусто.

***

Бергман увидел ее первым. Нэнси Дженкинс стояла посреди пустого раскаленного шоссе и растерянно озиралась по сторонам.
– Вот она! – вне себя от счастья заорал он. – Давай, Шеридан, жми!
Машина прыгнула вперед, а спустя несколько бесконечно долгих секунд резко затормозила. Бергман ударился лбом в панель, распахнул дверцу, вывалился и побежал вперед. Ноги едва держали.
– Господи! Нэнси! Солнышко! С тобой все в порядке?!
Он схватил ее за плечи, обнял, крепко‑крепко прижал к себе, но потом отодвинул и заглянул ей в глаза. Они были наполнены слезами, но Бергман видел – это слезы счастья.

***

Тележурналист девятого кабельного канала Марвин Гессель был счастлив. Приехать из Хьюстона, чтобы отснять простенький материал о необычном оружейном ажиотаже местных жителей, и нарваться на вооруженный грабеж и захват заложников – это была невероятная удача!
Он зафиксировал все: панику, первый этап переговоров, неожиданное исчезновение начальника местной полиции, но главное – он заснял глаза этой заложницы! Бог мой! Это невозможно представить, но Марвин готов был поклясться, что она была в восторге.
И когда все закончилось, Марвин медленно, осторожно вытащил из новенькой безумно дорогой видеокамеры кассету, бережно уложил ее в футляр, сел за руль и, тщательно соблюдая правила дорожного движения, помчался назад. Выбрался за город и вне себя от счастья вдавил педаль газа до упора. Такого на их канале еще не снимал никто!
Сзади протяжно просигналили, и Марвин принял вправо, пропуская нежданного лихача вперед, но лишь когда машина поравнялась с ним, насторожился – это были полицейские.
Сидящая за рулем женщина снова нажала на клаксон и решительным жестом приказала остановиться. Марвин выругался и подчинился.
– Сержант муниципальной полиции Роуз Лестер. Ваши права.
Марвин, продолжая удерживать ногу на педали сцепления, вытащил и протянул ей документы.
– Все понятно, – кивнула женщина. – Выйдите из машины.
– Но… я же ничего не нарушил!
– Выйти из машины! – рявкнула Роуз.
– Черт! – выругался Марвин и заглушил машину. – Я – собственный корреспондент девятого канала. Вот мое служебное удостоверение…
– Где камера?
– Что‑о?
– Камеру сюда давай, сказала! – рыкнула сержант. – Быстро!
Марвин скрипнул зубами и, открыв заднюю дверцу машины, вытащил аккуратно уложенную в обитый бархатом ящик видеокамеру.
– Только осторожнее, пожалуйста; она как две ваших машины стоит!
Сержант зыркнула в него недобрым взглядом служебно‑сторожевой собаки и открыла ящик. Осторожно вытянула камеру наружу и недоумевающе замерла.
– Как это открывается?
Марвин побледнел.
– Вы не имеете права!
Женщина буквально на глазах побагровела.
– Вытаскивай свою пленку, кретин! – заорала она и потянулась к дубинке.
– Вы за это ответите!
– Давай‑давай, а то я тебе покажу, кто и за что ответит…
Марвин стиснул зубы и полез в бардачок – за кассетой. Ему хотелось плакать.

***

То, что за всем этим может стоять Нэнси Дженкинс, Бергман понял, едва заглянул в ее наполненные слезами глаза. Именно Нэнси была единственной, точно установленной женщиной на месте стрельбы в психа‑эксгибициониста Тальбота. Именно Нэнси была последней, видевшей страшно убитую итальянскую официантку. И именно Нэнси была одной из немногих женщин, посетивших оружейный магазин в тот самый, указанный агентом Мак‑Артура час.
Бергман был вне себя. Вешать все это безумие на эту милую женщину, да еще жену когда‑то неплохого полицейского не хотелось, а другого выхода он не видел. В любом случае в этом следовало разбираться до конца, и настроение у него было – не приведи господь!
Поэтому, отвезя Нэнси домой, он и созвонился с Мак‑Артуром и сразу же начал разговор на повышенных тонах.
– Слушай меня, придурок! – рявкнул он в трубку, едва Джона пригласили. – Откуда к тебе поступила эта информация?
– Об ограблении? – мгновенно насторожился почуявший неладное Мак‑Артур.
– Нет! О моей бабушке! – прорычал Бергман.
– Нормальная агентура…
– Кто?! – уже сатанея, проревел Бергман. – Кто тебе это слил?! Имя!
– Ты же знаешь, Теодор… я не могу…
– Слушай меня, ублюдок! – почти вне себя прошипел Бергман. – Если ты еще не понял, в какую историю меня втравил…
– Все‑все, Тедди! – заторопился Мак‑Артур. – Я все понял. Но ты же понимаешь, что если я пропущу ее по своим каналам…
– Агент – женщина? – обомлел Бергман, тут же осознав, что, может быть, поторопился с выводами и вовсе не Нэнси виновна во всем этом ужасе…
– Да – выдохнул Мак‑Артур. – Мне ее допросить поподробнее?
Бергман мгновенно собрался в комок и словно протрезвел.
– Ни в коем случае. Пришли ее прямо ко мне.
– В управление? – обомлел Мак‑Артур.
– Нет. В казино у дороги по пути к нам. Знаешь, там есть мотель? Вот туда и пришлешь. Номер люкс. Он там один.

***

Салли был вне себя. Едва полиция уехала, он, бормоча проклятия под нос, уже в сумерках, трижды объехал оружейный магазин и, само собой, этой шлюхи здесь уже не было и в помине.
– Тварь! Блудница вавилонская! Ну, ты мне еще попадешься! – скрипел он зубами, представляя, что сделает с ней, когда однажды все‑таки поймает.
Но от ругательств не легчало. Душа просила возмездия. И тогда он выехал на трассу и, дребезжа старым покореженным металлом, помчался вперед. На скорости в семьдесят миль в час миновал свою автозаправку и, рассекая горячий воздух, двинулся в сторону Сан‑Антонио.
– Ну, я тебя когда‑нибудь поймаю!

***

Когда Клэр осознала, чего от нее хочет Мак‑Артур, она обомлела.
– Слушай, Джонни, мы с тобой так не договаривались… – замотала она головой. – Я вообще не понимаю, зачем это. Ты же сам сказал, что ограбление не состоялось!
– Мало ли что я сказал! – раздраженно отозвался Мак‑Артур. – Теперь обстоятельства изменились. В общем, так, поедешь в казино у дороги… помнишь? Там есть мотель… номер люкс. В нем встретишься с тамошним начальником полиции и все ему доложишь: что за женщина, где познакомились, какие у нее планы… короче, все, что знаешь.
– Да я и не знаю ее почти, – растерянно пожала плечами профессиональная воровка с многолетним стажем тайной работы на полицию. – Так, обычная домохозяйка со сдвинутой крышей…
– Вот сама ему все и расскажешь, – упреждающе выставил вперед ладонь Мак‑Артур. – И давай, не мешкай. Он будет ждать.

***

Салли увидел эту шлюху, когда проезжал мимо казино. Стройная, чернявая женщина лет тридцати выходила из машины, так соблазнительно покачивая бедрами, что у него внутри все зашлось от вожделения.
Он припарковал машину неподалеку, быстро прошел вслед за ней, отметил взглядом номер ячейки, из которой она взяла ключ, и, обманывая портье, прошел в игорный зал. Некоторое время с фальшивым интересом наблюдал за игрой, а затем скользнул в служебный коридор и окольными путями, по служебной лестнице поднялся на второй этаж. Отыскал нужный номер и нетерпеливо постучал.
– Кто там? – раздалось из‑за двери.
– Свои, – изнемогая от нетерпения, произнес он. – Открывай скорее…

***

Едва Бергман увидел, что дверь в номер люкс приоткрыта, как все понял. Осторожно, носовым платочком, дабы не уничтожить ни единой улики, толкнул дверь и остолбенел: кровью было залито все – диван, оба мягких кресла, журнальный столик, опрокинутая на пол псевдокитайская ваза, дверь в спальню и ванную – все!
Отмечая каждую деталь, он медленно обошел комнату и заглянул в спальню. Голая, как в день рождения, женщина лежала на огромной, когда‑то белой, а теперь багровой от крови кровати головой к нему и лицом вниз. Она была изрезана так жутко, что Бергман мгновенно вспомнил и колумбийскую проститутку, и итальянскую официантку – почерк один в один. С двумя небольшими отличиями – изо рта жертвы торчал кляп из куска простыни, а небрежно брошенная на окровавленную спину Библия была иного формата – явно из тех, что обычно принадлежат мотелю.
«Черт! А ведь это кто‑то по‑крупному работает», – подумал Бергман и тихо вышел из номера.
Он был в совершенной прострации. Какая бы группировка за этим ни стояла, но замысел преступников был весьма прозрачен, а приведение его в исполнение отличалось невероятной последовательностью и жестокостью.
Бергман снова принялся перебирать события последних двух недель: перестрелка в карьере, сразу же последовавшее за этим покушение на Тальбота, затем шел разгромленный итальянский офис и убитый мальчишка, затем поджог школьной канцелярии с данными по потенциальным сообщникам наркоторговцев, затем зверски убитая колумбийская проститутка, затем официантка из пиццерии, несколько колумбийских сутенеров и, наконец, псевдоограбление магазина Кларенса Бойла и уничтожение единственной свидетельницы.
«А между тем война так и не состоялась…» – осознал Бергман.
Его определенно подставляли – грамотно, умело и настойчиво. Но кто? Колумбийцы? Итальянцы? Или, может быть, мэр? Но зачем? Ответа не было.
Бергман вытер носовым платком взмокший лоб и спустился по лестнице на первый этаж. Сам не свой прошел к администратору и, не обращая внимания на разборки охраны с очередным пойманным за руку шулером, набрал номер дежурного по управлению.
– Вышлите следственную группу в мотель, – тихо, но внятно произнес он.
Шулер мгновенно перестал вопить, а охранники насторожились и даже перестали его мутузить.
– Продолжайте, – махнул им рукой Бергман. – Это не по вашу душу.

***

Когда Нэнси привезли домой, она первым делом плюхнулась в ванную. Шипя от боли, отмыла содранные об асфальт коленки, рассмотрела огромные синяки, рассыпанные по всему телу, хорошенько откисла в теплой, насыщенной ароматическими добавками воде, а едва собралась вылезать, как в комнатах послышалась беготня.
«Джимми с детьми приехал, – сообразила она. – Черт! Как не вовремя!»
– Ма! Это мы приехали! – задорно крикнула откуда‑то из холла Энни. – Где ты, ма?!
– В ванной, Энни! – отозвалась Нэнси. – Подожди, я сейчас выйду…
– А что у нас поесть? – тут же вторил сестренке Рональд и, было слышно, хлопнул холодильником.
– Я приготовлю! – через дверь пообещала Нэнси.
– Тебе мать варенья передала, – подключился к детям Джимми. – Куда поставить?
– Где‑нибудь на кухне! – уже зверея, отозвалась она и, поскуливая от внезапно проснувшейся боли во всем теле, выбралась из ванной. Обернула голову полотенцем, накинула длинный, скрывающий побитые коленки махровый халат и, стараясь не хромать, вышла в холл.
Все трое дружно сидели на диване перед новым телевизором.
– Могла бы и заранее приготовить чего, – явно осмелев после такого подвига, как самостоятельная поездка к теще за детьми, проворчал Джимми, – знала же, что мы приедем…
– Знала, – кивнула Нэнси. – Просто мне немного не до того было. Уж извини…

***

Весть о происшествии в оружейном магазине разнеслась по городу как верховой пожар – стремительно и неотвратимо. Говорили разное, однако все сходились в одном: там, за стеклянными витринами магазина, произошел непоправимый конфликт между главами двух сильнейших кланов города. По крайней мере, то, что у Висенте была сильно разбита рожа, знали практически все. Это по итальянским родовым законам означало одно – беспощадную вендетту.
А вот участие полиции в этом конфликте трактовалось по‑разному. Одни считали, что Бергман пытался не допустить кровопролития; другие думали, что все дело в некоей женщине, которую Карлос взял в заложницы. Причем обыватели сходились в своей оценке роли неведомой женщины, считая ее – не больше, не меньше, как любовницей Висенте Маньяни. Хотя что могла делать любовница на разборках лидеров?
Только одно было непреложным фактом: все полицейские как один по поводу этого инцидента хранили гробовое молчание.
Ни через их жен, ни через их детей не удавалось узнать ровным счетом ничего.
Кипели страсти и в кабинете мэра. Сорванная сделка по продаже своей доли практически неликвидных, технологически безнадежно отставших фабрик чуть не свела Хьюго Тревиса с ума, и если бы не опасения навлечь на свой город куда как худшую беду, чем туповатый начальник полиции, – Федеральное бюро расследований, – Тревис избавился бы от Бергмана безо всякого сожаления. Однако такая опасность существовала, и Тревис морщился, но терпел.
– Что теперь делать будем, Тедди? – тоскливо спросил он своего недалекого подчиненного. – Ты хоть понимаешь, как ты меня подставил?
– Меня самого подставили, – мрачно вздохнул Бергман. – И главное, не пойму, кто…
– Так разберись! – начал раздражаться мэр и тут же обреченно махнул рукой. – Впрочем, нет, лучше не надо, – и так уже дел наворотили: за год не разгрести.
– По‑хорошему, надо Висенте с Карлосом мирить, – признал неоспоримое Бергман. – Иначе нам всем здесь места будет мало.
– Я их уже один раз помирить попытался… Я – пас. – Мэр упреждающе поднял вверх ладони.
– А все равно деваться некуда… – покачал головой Бергман. – Посадить я никого из них не посажу; значит, надо мирить.
Мэр задумался.
– Ладно… я попытаюсь по своим каналам хоть какую‑то информацию добыть, но только у меня к тебе просьба: без меня – ни шагу. Ты понял?
Бергман поморщился; ему такаяперспектива претила.
– Понял…
– Только учти, я это всерьез, – тихонько постучал кулаком по столу мэр. – Ни шагу означает ни шагу.
Бергман печально закивал. Он и сам никакой альтернативы, кроме как прислушиваться к мэру, для себя не видел.

***

Джимми узнал о происшедшем уже на следующее утро – едва вышел на работу и впервые за много лет приехал обедать домой. Сверкнул глазами в сторону подстригающей розы супруги и… ничего не сказал. Поел то, что она приготовила, вышел, снова глянул в ее сторону и снова – молчок, словно она была прокаженной или неприкасаемой.
А вечером к ним домой приехала Роуз.
– Нэнси, – без стука, словно своя, вошла она в холл, – можно тебя на минутку?
Нэнси замерла, а потом опомнилась и бросила взгляд на Джимми. Тот напряженно пялился в телевизор.
– Что ж… пошли наверх, – прикусила губу Нэнси. – Поговорим…
Чтобы не разговаривать в саду или на глазах у вездесущих детей, они поднялись по лестнице на второй этаж, зашли в супружескую спальню, и только тогда Роуз полезла в сумочку и достала большую черную кассету.
– Что это?
– У одного типа отобрала, – сухо отозвалась Роуз. – Здесь видеозапись того, что произошло.
По спине Нэнси промчался холодный вихрь. Она знала, как рискует Роуз, передавая ей прямые улики уголовного дела, – в том, что уголовное дело по факту ее захвата уже заведено, Нэнси не сомневалась.
– Зачем? Зачем ты это сделала?
– Не переживай, – отмахнулась любовница ее мужа. – Никто не знает, да и уголовного дела не будет.
– Как не будет? – обомлела Нэнси.
– Точно, – уверенно кивнула Роуз. – Бергман чего‑то боится. Наши говорят, что мэр на него собак спустил.
Нэнси понимающе закивала. Слухи о том, что мэр города Хьюго Тревис как‑то связан с итальянцами, в городе бродили давно и небезосновательно.
– Спасибо, Роуз, – сердечно поблагодарила она. – Только мне и посмотреть это не на чем.
– Магнитофон я уже привезла, – вздохнула Роуз. – У Саймона на сутки выпросила. Пошли, в машине возьмешь, – и, видя, что Нэнси на нее, кажется, не обижается, с облегчением добавила: – А то я даже и не знала, возьмешь ли ты что‑нибудь из моих рук…

***

Чтобы просмотреть видеокассету, Нэнси пришлось дожидаться, когда все улягутся. Она вытащила из привезенной напарницей мужа огромной коробки большой черный ящик, принялась читать толстенную инструкцию, но разобралась, где и что втыкать, лишь к двум часам ночи. Затаив дыхание, вставила кассету в приемное отделение, дождалась щелчка и, сама не веря, что она это делает, нажала пуск.
По экрану телевизора побежала странная рябь, а затем сверху вниз наплыло изображение, и Нэнси увидела скатывающихся с крыльца, беспорядочно бегущих прямо на нее жутко перепуганных мужчин. Сердце сладко заныло; она знала, что это отчасти и ее рук дело.
Затем в кадре появился Бергман с мегафоном, и Нэнси сообразила, что не слышит звука, добавила, и из телевизора раздался характерный хрипловатый и так хорошо узнаваемый призыв:
– Я повторяю! Сопротивление бессмысленно! Если вы разумные люди, сдавайтесь!
Нэнси мгновенно взмокла. Она помнила эти слова. Там, в торговом зале, когда ее уже держали за локоть, они были почти единственной надеждой.
А затем она увидела себя – со стороны! Впервые в жизни! Так, словно она попала в кинофильм!
– Бог мой! Что с моей прической?! – ужаснулась Нэнси и тут же вспомнила, что за считанные минуты до этого стянула с головы капроновый чулок. – Ужас!
Кадр резко увеличился, и Нэнси оторопела. В ее расширившихся глазах отчетливо читалось наслаждение.
– Черт!
Что‑то кричал Бергман, что‑то, тыча ей стволом в висок, орал Карлос, но Нэнси было не до них. Прямо перед ней с документальной, холодной и беспощадной точностью открывалась ее собственная, скрытая даже от нее самой суть.
– Ни черта себе! – раздалось сзади, и Нэнси резко обернулась.
Прямо за ней стоял Джимми, но только смотрел он вовсе не на нее настоящую; он безотрывно пялился в экран.
– Ты же кончила!
Нэнси кинулась к телевизору и поняла, что не помнит, как все это выключается.
– Нет! Ты видела?! – возмущенно задохнулся нависающий над ней где‑то сзади муж. – Ты же кончила! Я же тебя такой лет восемь не видел!
– Пошел вон! – рявкнула Нэнси и выдернула шнур телевизора прямо из розетки. – Я тебя настоящего тоже лет восемь уже не вижу! Слизняк, а не мужик!
Джимми отшатнулся, и его лицо приобрело странное, плачущее выражение. Он вздохнул, как‑то сразу сгорбился, развернулся и молча, не говоря ни слова, побрел обратно в супружескую спальню.
«Ну, вот я и сказала все, что хотела», – осознала Нэнси. Прислушалась к себе и признала, что легче от этого отнюдь не стало.

***

Салли изнемогал. Этим вечером на него снова снизошел господь, и он, едва дождавшись конца смены, не обращая внимания на удивленного хозяина заправки, бросился к машине и спустя четверть часа уже колесил по раскаленным улицам проклятого города. Он жаждал крови.
Да, эта шлюха в мотеле при казино была хороша. Да, он резал ее до тех пор, пока она не вырубилась, но он так и не получил главного – ужаса, настоящего, неподдельного страха божьего в ее глазах. Сначала она молча отбивалась, потом яростно материлась, потом все‑таки начала орать, и он – впервые в жизни – заткнул жертве рот простыней, но ни страха, ни раскаяния, ни даже мольбы в ее глазах Салли не увидел. До самого конца.
Уже потом, когда Салли ее раздел, он увидел эту татуировку на плече – яростно ощерившуюся клыками пасть дикой кошки. Точно такая же была у его мамы… И тогда Салли заплакал: мама снова встала на его пути – пусть и в ином обличье, но точно такая же, как и много лет назад, – яростная, несгибаемая и… желанная.
И вот теперь он кружил и кружил по городу, ища способа утолить неутоленное и… не находил.
Эти шлюхи – все до единой – словно попрятались по домам! Он не видел на улицах даже колумбийских проституток! Даже под охраной! И лишь к ночи, когда уже стемнело, уже почти теряя сознание от наплывающих на глаза разноцветных пятен, он увидел первую за весь вечер женщину.
Она шла по вымощенной камнем дорожке от маленького домика в маленьком саду и улыбалась. И – боже! – она была в полицейской форме!
«Та самая?!»
Салли узнал бы ее из тысяч. Именно эта тварь, нарушив главную божью заповедь о подчиненности женщины своему господину, поставила его тогда на колени, а затем нацепила браслеты! В глазах полыхнуло: сделавший ему такой восхитительный подарок господь уже снисходил на него – мощно и неотвратимо!
Но бросаться на вооруженного полицейского – пусть и женщину – вот так, без подготовки, да еще на открытом месте, Салли не мог. Преодолевая яростное томление, он дождался, когда она подойдет к машине, машинально отметил, что это – самый обычный, даже не самый новый «Форд», и это означало, что она не на службе. С замирающим сердцем проследовал за ней несколько кварталов, а когда машина встала в глухом маленьком переулке, резко газанул и поставил свой автофургон почти впритирку к «Форду».
– Смотри, куда едешь, чучело! – гневно окликнула его шлюха. – Чуть не поцарапал!
Салли судорожно сунул руку под сиденье, вытащил шило и схватил заранее приготовленный заветный томик священной книги. Вывалился из машины и рванулся вслед за уходящей по тротуару тварью.
– Постой!
Она обернулась, прищурилась, пытаясь разобрать, кто он такой и что ему надо, видимо, отметила какую‑то книгу в его руке и широко улыбнулась:
– Не сейчас, парень… приходи…
Салли подбежал и с налету ткнул ее шилом в низ живота.
– Господи! Ты что?!
Салли ткнул ее еще раз и тут же получил мощный удар в челюсть, упал и покатился по жухлой сухой траве.
– Черт! – простонала шлюха и, шипя от боли, двинулась на него. – Ты откуда взялся?! А ну, иди сюда!
Салли вскочил, ударил, понял, что промазал, и тут же получил ногой в пах.
– Получай, сволочь.
Салли ткнул ее шилом в живот еще раз, и еще, и еще! И каждый раз она отвечала ударом колена в пах и снова и снова пыталась перехватить его разящую, источающую возмездие руку. И тогда он признал, что пора прекращать эти игры с судьбой, и ударил ее в шею.
Полицейская пошатнулась. Он ударил еще раз в шею, затем в грудь, и она рухнула на колени, отчаянно пытаясь прикрыться крупными, пухлыми руками» Но все было бесполезно, и Салли медленно, но верно одерживал верх – удар за ударом.

***

Бергман уже собирался идти домой, когда в приемной оказался какой‑то странный, весь дерганый, но весьма хорошо одетый посетитель.
– Рабочий день закончился, – устало известил его Бергман. – Если есть вопросы, обращайтесь в дежурную часть.
– Нет, я к вам, – широко улыбнулся посетитель.
– Я сказал, – уже раздражаясь, повторил Бергман, – рабочий день кончился. Имею я право на ужин?
– Вы имеете право на шумное и скандальное судебное разбирательство в городе Хьюстон, – еще шире улыбнулся незнакомец.
Бергман сразу же насторожился. Так с ним уже давно не разговаривали.
– Что у вас? – недовольно проворчал он. – Только быстро.
– Я буду краток, – заверил гость и без приглашения уселся в кресло. – Ваша подчиненная, если я не ошибаюсь, сержант Роуз Лестер, вопреки вашим же полицейским инструкциям, не говоря уже о свободе информации, изъяла у собственного корреспондента девятого телевизионного канала видеозапись, являющуюся, как вы, надеюсь, понимаете, собственностью девятого канала.
Бергман тряхнул головой. Сказано было много и слишком быстро.
– То есть как это изъяла?
– А вот так, – снова улыбнулся гость. – Без ордера, без повода… то есть фактически украла. Или нет, пожалуй, наши адвокаты сочтут это грабежом при отягчающих обстоятельствах.
– Она не могла такого сделать, – не поверил Бергман. – Что я – Роуз Лестер не знаю?
– И – тем не менее, – улыбнулся гость. – Мы уже нашли свидетеля. Чтобы начать судебное разбирательство, этого вполне хватит.
Бергман представил себе, как ко всем проблемам, что у него есть, добавится еще и судебная тяжба с крупным телеканалом.
– Черт! А вы уверены, что это сделала Роуз? – и тут же понял, что да, конечно же, этот тип уверен, и вздохнул. – А по‑хорошему договориться можно?
– Приятно иметь дело с умным человеком, – сразу же посерьезнел гость. – Вы отдаете мне кассету, и – никакого суда.
Бергман тяжело встал из‑за стола. Он все еще не верил, что Роуз могла такое сделать, но в любом случае разобраться с этим стоило… и лучше, если без протоколов, допросов и вызова в суд.
– Ладно, поехали со мной. Лестер сейчас, скорее всего, дома.

***

После трех десятков ударов шилом залитая кровью шлюха уже стояла на четвереньках, мыча и силясь подняться, но вместо этого периодически тыкаясь лбом в траву. Салли трясло: он чувствовал, что еще немного, и он уже не сумеет сыграть с ней ни в одну из придуманных им игр, но и остановиться уже не мог.
– Если и после сего не исправитесь и пойдете против Меня, – возбужденно бормотал он, выбирая, куда бы ударить на этот раз, – в ярости пойду против вас и поражу вас всемеро за грехи ваши…
Шлюха только мычала и даже уже не пыталась подняться.
– Ты слышишь Его?! – вибрирующим от наслаждения голосом спросил Салли и схватил ее за коротко остриженные волосы. – Всемеро поражу!
Она закатила глаза и повалилась набок.
– Подожди! – перепугался Салли. – Не так быстро! Ты же такая здоровая! Не надо так со мной шутить!
И тут ему в глаза ударил свет. По шоссе, еще достаточно далеко отсюда, медленно ехала полицейская машина – прямо на него.
Салли заколебался, а потом понял, что не успевает, и зарычал от негодования. Пнул полудохлую шлюху ногой и помчался к своему автофургону. Судорожно повернул ключ и, сразу же выключив фары, тихонько тронул машину с места. Как бы там ни было, а он не имел права рисковать – даже не собой, своей миссией!

***

Два дня Бергман жил как на иголках. Понятно, что он беспокоился за чудом оставшуюся в живых – тьфу‑тьфу, чтоб не сглазить, – и пока еще пребывающую в бессознательном состоянии Роуз Лестер. Понятно также, что проблемой ежедневных забот все так же оставалось затянувшееся противостояние глав двух крупнейших городских кланов. По крайней мере, пока ни ему, ни мэру так и не удалось даже поговорить ни с Висенте, ни с Карлосом. Но, как ни странно, вовсе не это заботило начальника местной полиции более всего. Он думал о Нэнси Дженкинс.
Связь между несостоявшимся ограблением оружейного магазина и изъятой Роуз Лестер у журналиста, а затем похищенной у нее самой кассетой со съемками этого самого ограбления была налицо – что называется, факт. По крайней мере, в доме Роуз кассеты обнаружено не было.
Также налицо была связь между всеми предыдущими убийствами и тем, что сделали с Роуз. Все совпадало до мельчайших деталей – вплоть до брошенной на траве Библии и самой полураздетой, истыканной шилом сержантом полиции.
Но главное, уже наутро, от Джимми Дженкинса, мужа Нэнси Дженкинс, по его собственной инициативе, начальник полиции досконально узнал, что именно в этот вечер, за три часа до покушения на Роуз, она приезжала к ним в дом и о чем‑то долго говорила с Нэнси, закрывшись в спальне. А после этого, уже ночью, на час или два позже покушения, Джимми застал свою жену смотрящей видеозапись, зафиксировавшую момент взятия ее в заложники.
Если честно, когда Джимми все это выпалил, Бергмана едва не хватил удар. Скупым жестом он остановил сдавшего свою жену полицейского, вышел в туалет и около двух минут держал полыхающую голову под струей холодной воды. А затем кое‑как вытерся салфетками, вернулся в кабинет и заставил Дженкинса еще раз повторить все, что он только что сказал, – слово в слово.
И Дженкинс повторил.
Бергман почувствовал, что сходит с ума. Нэнси, прекрасная Нэнси все‑таки была причастна к самым жутким пластам всего, что происходило в городе все это время! Как бы ни пытался он убедить себя в обратном.
А на второй день после покушения на Роуз Лестер, после нескольких его настойчивых запросов, Бергмана допустили к больной.
– Это я, Теодор, – тихо произнес Бергман, с ужасом глядя на торчащие из‑под простыни забитые кровавой пеной катетеры и забинтованное пропитанными чем‑то желтым и коричневым бинтами неузнаваемое, распухшее лицо.
– Автофургон, – хрипло, но достаточно внятно произнесла Роуз. – У него автофургон. Белый… Старый…
– Там была Нэнси Дженкинс? – стиснул зубы Бергман. – Это она сделала?
– Нет… мужчина… белый… – прохрипела Роуз. – Волос… тоже… выгорел.
Бергман превратился вслух. У Нэнси, как он и предполагал, был сообщник‑мужчина.
– Лица не разглядела… опознать не смогу: но он плотный… и невысокий… пять с половиной футов, – Роуз закашлялась, и Бергман с ужасом увидел, что она не может остановиться и прекратить это ужасный, выворачивающий душу кашель и, тем не менее, силится сказать что‑то еще. – И еще…
– Все, – подошла к Бергману медсестра. – Я же вас предупреждала, что ей нельзя говорить…
– У него… словно… яйца стальные, – с усилием выдохнула Роуз. – Я… раз десять… в пах ударила!
– Все, сэр! – чуть ли не в шею вытолкала Бергмана из палаты медсестра. – Хватит! У нее же легкие пробиты!
«Господи! Хоть какие‑то приметы! – аж взмок Бергман и торопливо тронулся к выходу. – Господи! Зачем тебе это надо, Нэнси!»

***

Нэнси пыталась прорваться к Роуз через каждые пять‑шесть часов и однажды едва не столкнулась с Бергманом, но он выглядел таким… таким измученным и растерянным, что подойти к нему так и не рискнула. А потом она поговорила с медсестрой, присутствовавшей при всем этом кошмарном разговоре, приехала домой, снова прокрутила видеокассету и поняла, что должна идти к Бергману.
Сама мысль о том, что чужой мужчина будет смотреть на ее беспощадно зафиксированные камерой заведенные от наслаждения глаза, повергала Нэнси в такой ужас, что отказывали ноги. Но она уже знала, что должна посмотреть страху в глаза – и этому тоже.

***

Она пришла к Бергману рано утром. Без особого труда пробилась через давно уже знающего ее секретаря, заволокла тяжеленный ящик прямо в кабинет и села напротив начальника полиции.
– Вы должны это увидеть, Теодор.
Бергман ошарашенно моргнул.
– Что это?
– Видеомагнитофон, – почти по слогам произнесла Нэнси. – Но к нему нужен телевизор.
Все еще словно не в себе, Бергман молча встал и приоткрыл створку огромного шкафа.
– Такой сойдет?
Нэнси растерялась. Телевизор был совсем небольшой – лично она таких еще и не видела.
– Я не знаю… там должна быть такая пипочка… надо посмотреть.
Она поднялась, с помощью Бергмана подтащила огромный аппарат поближе к телевизору, некоторое время возилась со шнурами и в конце концов кивнула.
– Думаю, работать будет. Вы присаживайтесь, это долгая история…
Ошарашенный Бергман присел.
Нэнси вставила в приемный отсек черную кассету, чем‑то щелкнула и присела рядом. По экрану сразу же пошла рябь, а потом началось такое, что Бергман едва не подавился от ужаса. Впервые в жизни он видел себя со стороны в таком нелицеприятном свете.
Нет, местное телевидение его регулярно снимало, но они, как правило, предупреждали его об этом минимум за час‑полтора, и он хотя бы успевал приготовиться! А здесь… здесь все было иначе.
Бергман смотрел и узнавал все: эту свою тщательно маскируемую под напускной бравадой нерешительность, эту омерзительную привычку сжимать губы в ниточку, эту мокрую потную лысину с неряшливо всклокоченными остатками жирных волос… Только теперь он воочию увидел, как выглядит на самом деле.
– Господи, какой кошмар.
– Это все не то, – покачала головой Нэнси. – А вот сейчас будет главное.
Бергман словно очнулся и покосился на эту странную женщину. Он совершенно точно знал, что перед ним соучастник ряда самых жутких преступлений за последние три десятка лет, и… не мог в это поверить.
– Скажите, Нэнси, – заставил он себя начать этот трудный разговор. – Зачем вы во всем этом участвуете? Ваш то какой интерес?
Нэнси побледнела и оторвалась от телевизора.
– Я вам уже говорила, Теодор. Мне все обрыдло. А теперь смотрите! Вот она!
Бергман уставился в телевизор, но ничего не увидел. Как раз в этот момент камера пошла в сторону, чтобы показать панораму выстроившихся в ряд, словно в кинофильме, полицейских машин.
– Видели? – напряженно покусывая губу, резко развернулась к нему Нэнси.
– Подождите, Нэнси, давайте все‑таки поговорим о главном, – снова превозмог свое нежелание начинать этот даже не разговор – допрос – Бергман и повысил тон. – Не надо юлить! Скажите мне прямо, какое отношение вы имеете к покушению на Роуз Лестер?
Нэнси замерла.
– Только не говорите, что не понимаете, о чем речь, – еще жестче произнес Бергман, – я вас прошу…
– Я понимаю, – кивнула Нэнси и вытерла сбежавшую по щеке слезу.
Бергман напрягся.
– Да, я тоже имею к этому отношение, – всхлипнула Нэнси, но тут же взяла себя в руки и через силу улыбнулась. – Если бы я тогда позвонила вам, этого ублюдка, может быть, уже взяли бы…
– Позвонили? И что значит тогда?.. – непонимающе тряхнул головой Бергман.
– Месяц тому назад, – решительно вытерла слезы Нэнси, – когда он на меня напал. Я же говорю вам, вы самое главное в записи пропустили!
– Что? – обмер Бергман.
– Его автофургон.
Бергман похолодел. В тот самый миг, когда он услышал об автофургоне, он осознал, что все, сказанное ею сейчас, – всего лишь цирк. Театр. Представление, рассчитанное на тянущегося к молоденьким блондинкам старичка.
– А откуда вы знаете, что напавший на Роуз Лестер тип ездит на автофургоне? – сжав губы в ниточку, холодно поинтересовался он.
– А вы что думаете, никто, кроме вас, ничего в больнице не слышал? – горько усмехнулась Нэнси. – Будьте уверены, Джулия об этом вашем разговоре с Роуз уже половине города рассказала.
– Джулия?
– Медсестра, – отмахнулась Нэнси. – Та, что вас из палаты выперла…
Бергман обессиленно осел в кресло и закрыл мокрое лицо ладонями.
– Нэнси… милая… простите. Господи! Как же вы меня напугали!

***

Салли понял, что засветился, как только по городу поползли слухи о том, что жертва неведомого убийцы – сержант муниципальной полиции Роуз Лестер выжила. А потом за дело взялись газеты и телевидение, и дело стало совсем плохо. Только и способные на то, чтобы тиражировать грех – и словом и делом, – газеты разместили кое‑как сляпанный и вовсе на него не похожий фоторобот и буквально впали в истерику, требуя от муниципальной полиции немедленно найти виновного в покушении на их же коллегу, тем более женщину!
Как будто то, что она женщина, снижало степень ее вины перед господом…
Правда, ему чуть помогло телевидение, подробно освещавшее ход следствия и сообщившее, что отпечатки протекторов уже сняты, и убийцу вот‑вот найдут. Да и Роуз Лестер помаленьку оправлялась, а значит, – твердили дикторы, – преступник обречен! Ну, и наконец, эти сволочи чуть ли не каждый час гоняли по местному ТВ короткий отрезок черт его знает кем отснятого телефильма, в котором вдалеке, за плотными рядами полицейских машин, торчала хорошо узнаваемая крыша его автофургона. Эти исчадия греха и порока знали свое дело, и Салли только и мог, что скрипеть зубами от злости.
Впрочем, он честно признавал, что виной всему – его собственная халатность. Выправь он погнувшееся о ребро сутенера шило сразу же, оно бы не лопнуло на этой стерве, но оно лопнуло почти сразу, и он прокалывал ее, по сути, лишь на половину длины.
Также понимал он и то, что истерике здесь не место, а потому, хорошенько поразмыслив, просто сделал все, что необходимо. Подобрал на ближайшей автосвалке четыре такие же старые, – дабы не вызвать подозрений, – покрышки, а затем развел костер, кинул в огонь улики: «обувку» своего фургона, прихваченную одежду с пятнами незастиранной крови, а заодно и коврики и чехлы. Швырнул туда же слишком опасное для него наполовину обломанное шило и, нимало не колеблясь, вернулся на заправку.

***

В то же день, едва проводив Нэнси до дверей, начальник местной полиции Теодор Бергман приобщил видеокассету с записью ограбления к уголовному делу о покушении на сержанта полиции Роуз Лестер. То есть в смысле возможного обнародования практически похоронил.
Да, это в перспективе могло создать некоторое напряжение в отношениях с мэром: Хьюго Тревис прямо распорядился все, что касается инцидента у магазина, просто забыть. Но капитан Бергман уже не мог поступить иначе. Слишком уж серьезно все складывалось, и оставлять этого сумасшедшего маньяка на свободе – даже ценой потери своего служебного кресла – он не собирался.

***

Выйдя из кабинета начальника полиции, Нэнси кинулась к машине и на скорости в полсотни миль, нарушая все мыслимые правила, помчалась домой. Бросила машину у ворот, взбежала по ступенькам крыльца, убедилась, что дети все еще в школе, и кинулась в гардеробную. Вытащила так и брошенную в угол и совершенно забытую сумочку, закрылась в ванной и начала вытряхивать содержимое сумочки на пол.
Новенькие, в банковской упаковке пачки падали на розовый кафель одна за другой – с глухим, неземным стуком.
«Черт! Сколько здесь?»
– Нэнси! Ты где, Нэнси?
Нэнси резко развернулась к двери и тронула щеколду; все в порядке – закрыта.
– Чего тебе, Джимми?
– Ты где? – простучал ботинками Джимми и подошел к ванной. – Разговор есть.
– Отстань, Джимми, не сейчас!
За дверью прокашлялись.
– Я слышал, ты ходила к Бергману…
Нэнси насторожилась.
– И что?
– Ну… я в смысле… ты же ничего ему… не рассказала? Ну, про тот вечер… когда Роуз и я…
– Успокойся, – оборвала его Нэнси. – Мы говорили о другом.
Было слышно, как Джимми как‑то виновато, но при этом с явным облегчением вздохнул. А Нэнси принялась выкладывать из денежных пачек столбик – одна, вторая, третья… Черт возьми! Столбик получался довольно высокий – аж восьмиэтажный!
«Господи! Сколько же здесь?! – подумала она, принялась рассматривать номинал и сама себе не поверила – восемьдесят тысяч! – „Мама родная!“
– Ну, я пошел, – неуверенно проговорил за дверью Джимми.
– Иди‑иди, – охотно отослала его Нэнси и сунула руку в сумочку – проверить, не осталось ли еще чего. Вытащила смятый листок бумаги и развернула.
Это была какая‑то схема, черновик, и почерк был чужой, не ее. Нэнси вчиталась.
«Доля Висенте… доля Карлоса… доля Хьюго…» Она тряхнула волосами и начала снова. Внимательно просмотрела все стрелки и все подписи к ним и обомлела.
– Черт! Они что, весь город уже разделили?!
Она еще раз просмотрела бог весть как попавшую в ее сумочку странную бумагу сверху вниз и криво улыбнулась. Сомнений не оставалось, так и есть!
– А я вот… рассказал, – снова раздался из‑за двери заунывный голос ее мужа. – Ну, про эту кассету, которую ты смотрела. Ты уж не обижайся… пойми правильно. Все‑таки Роуз в больнице…
– Отстань, а… – попросила Нэнси, и вдруг ее как прошибло: – Что ты сказал?!
– Ну, это… Бергману… о том, что… кассета у тебя… в общем.
Нэнси похолодела. Она торопливо сгребла деньги и бумагу обратно в сумочку, сунула сумочку в корзину для белья и щелкнула задвижкой.
– Но зачем?! Зачем тебе это?!
Джимми попытался приосаниться, но посмотреть в глаза так и не сумел.
– Ну… ты же понимаешь, как это серьезно… Висенте, Карлос – это же не мальчишки… а тут еще ты… я не мог тобой рисковать.
Нэнси покачала головой и вдруг не выдержала и расплакалась.
– Да, черт с ними со всеми, Джимми! Мне не с Висенте жить и не с Карлосом, а с тобой… Ты это хоть понимаешь?!
Джимми пожал плечами, переступил с ноги на ногу, и Нэнси вдруг поняла, что он никогда уже не посмотрит ей в глаза так, как раньше, – открыто и свободно.

***

Вернувшись в Хьюстон, редактор первым делом вызвал к себе Марвина Гесселя.
– Кассету вернуть пока не удалось, но дело наклевывается интересное. Молодец, – сразу отметил он.
Марвин приосанился.
– А потому ты поедешь назад и будешь торчать там до тех пор, пока что‑нибудь не случится.
Марвин сразу же приуныл и опустил плечи. Ехать в эту дыру не хотелось.
– А что должно случиться?
Редактор улыбнулся.
– Ты хоть знаешь, кто там за мэром стоит?
Марвин пожал плечами; этого он не знал.
– А то, что у них там война уже вовсю с колумбийцами идет?
Марвин хмыкнул. То, что от колумбийцев повсюду одни хлопоты, было и так ясно, но чтобы война?..
– Короче, – подытожил редактор и хлопнул широкой ладонью по столу. – Поезжай и карауль. Хоть до второго пришествия. Если тебе повезет… – Редактор широко улыбнулся и тут же поправился: – Если нам с тобой повезет… займешь место руководителя службы новостей.
Марвина прошиб холодный пот. Он ждал этого предложения уже полгода.
– Все, – кивнул он. – Еду.

***

В считанные часы Бергман поставил на уши весь город. Он уже получил от экспертов хорошо сохранившийся на самом краю газона у дома сержанта Лестер отпечаток протекторов, и теперь вся дорожная полиция, все патрульные, в общем – все, кого только можно было привлечь, искали белый старый автофургон. На видеозаписи он был виден лишь чуть‑чуть – самая крыша, но чтобы составить общее впечатление, этого вполне хватало.
И результат был. Уже на вторые сутки дорожники выдали ему довольно подробный перечень из девяти машин этого класса и цвета. Понятно, что часть из них Бергман сразу же отбросил. Два новеньких автофургона, принадлежащих местной почте, были слишком новы и еще буквально сверкали своей стерильной, девственной красотой. Еще четыре автофургона ребята из дорожной полиции мгновенно проверили и тут же выдали рапорт – рисунок протекторов иной. Итого оставалось проверить три.
Вот за них‑то Бергман и взялся. Один принадлежал колумбийцу, а второй парню с севера, с месяц как работающему на итальянской автозаправке. И снова – прокол! Машина заправщика оказалась чиста, а колумбиец с неделю как уехал к родне в соседний штат – на свадьбу, а значит, в нападении на Роуз Лестер никак участвовать не мог.
Оставалась одна машина – не новая, но принадлежавшая солидному, хорошо известному в городе человеку. С замирающим сердцем Бергман послал людей снимать отпечатки протекторов, но не прошло и четверти часа, как в его кабинет вошел Шеридан с бумажным пакетом в руках.
– Посмотрите, пожалуйста, сэр.
Бергман заглянул в пакет, и остатки волос на его голове поднялись дыбом: внутри лежало обгоревшее сломанное шило – точно такое, каким били в живот Роуз.
– Где взял? – мгновенно охрипшим голосом спросил он.
– Пожарные нашли – неподалеку от автосвалки. Там он и все четыре покрышки спалил – чуть вся свалка не занялась.
Бергман схватился за голову.
– Боже мой! Телевидение! Говорил же этим недоноскам: никакой информации!
Он проиграл неведомому убийце и этот раунд.

***

Марвин Гессель отыскал Нэнси Дженкинс меньше чем за час. Да и мудрено было не отыскать – о захвате заложницы в оружейном магазине говорил весь город, а уж имя ее склоняли на каждом углу! И дискутировалось, в общем‑то, лишь одно: успели темпераментные колумбийские мачо задрать хорошенькой беленькой миссис Дженкинс юбку на голову, пока она была у них в руках, или все‑таки нет. Многие сходились на том, что должны были успеть.
Так что, поболтавшись по барам и для порядка навестив мэрию и местное полицейское управление, вскоре Марвин уже стучал в двери маленького уютного домика посреди маленького уютного сада.
Дверь открыла сама Нэнси Дженкинс – Марвин узнал ее сразу.
– Что угодно? – приветливо улыбнулась она.
– Марвин Гессель, – приподнял шляпу Марвин. – Собственный корреспондент девятого телеканала, город Хьюстон.
– Нэнси Дженкинс, – неуверенно улыбнулась хозяйка. – Проходите…
Марвин мысленно перекрестился. Если честно, он ожидал, что его для начала по меньшей мере спустят с лестницы. Прошел в маленький душный холл и присел, куда указали, – в кресло перед телевизором.
– Собственно, я к вам по поводу тех событий в оружейном магазине…
– Это ведь вы меня снимали? – внимательно посмотрела ему в глаза Нэнси.
– Каюсь, я, – привстал Марвин. – Но у нас ведь свободная страна?
Нэнси с сомнением покачала головой.
– Надеюсь, что да.

***

То, какая удача посетила ее в лице собственного корреспондента девятого телеканала, Нэнси поняла сразу. Представитель трижды проклятых и обычно только и делающих, что сеющих панику и страх, средств массовой информации был вот он – сидел прямо напротив нее! Но решиться на главный разговор Нэнси не могла долго.
Она напоила нежданного гостя соком, усадила за стол пообедать вместе с вернувшимися из школы детьми, и только спустя два часа, когда, ответив на все его довольно корректные вопросы, Нэнси повела журналиста к выходу, ее как прорвало.
– Подождите, Марвин.
– Да? – с некоторой неохотой приостановился он.
– Это не все. Самого главного вы не знаете.
Журналист моргнул и покрылся румянцем, словно юная девственница.
– А что главное?
Нэнси кинула взгляд на его увесистый чемоданчик.
– Это ведь у вас камера?
Марвин сразу же вспомнил, как у него отняли кассету, и рефлекторно прижал чемоданчик поближе к себе.
– Да. Самая последняя модель.
– Тогда пойдемте со мной. Я расскажу все.

***

Тем же вечером мэр города Хьюго Тревис признал, что все зашло уже слишком далеко. И дело было вовсе не в этом дураке Бергмане и даже не в колумбийцах – просто именно этим вечером ему позвонил знакомый биржевик с Уолл‑стрит с простым и лаконичным сообщением: фондовый рынок на пороге очередного кризиса.
Что это означает для его дышащих на ладан двух фабрик, Тревису объяснять было не надо – еще неделя, от силы – две, и его фабрики, а вместе с ними и политическое значение их владельца существенно потеряют в весе.
Сколько именно, он еще не знал; этого и на Уолл‑стрит не сказали бы наверняка. Одно было ясно: шансы договориться о перепродаже контрольного пакета акций семье Висенте Маньяни за сколько‑нибудь приличную цену отныне таяли, как ледяной кубик на техасском солнце. И тогда он решился на крайнюю меру и позвонил Висенте.
– Нужно поговорить.
– О чем нам с тобой говорить, Хью? – усмехнулся в трубку Висенте. – О погоде?
– О погоде в первую очередь, – отрезал мэр. – Но ты сам понимаешь, это разговор не телефонный.
В трубке воцарилось долгое, напряженное молчание. Мэр понимал, что Висенте чувствует, как важен предстоящий разговор, и просто держит паузу – для веса, но легче ему от этого не становилось.
– Ну, как, Висенте? – не выдержал он. – Где мы с тобой встретимся?
Маньяни удовлетворенно крякнул; ему нравилось быть в разговоре главным.
– Как всегда, Хьюго, у мамы Розы.
Мэр сдержанно водрузил трубку на щелкнувшие рычаги и только тогда с облегчением вздохнул: то, что он собирался предложить Висенте, было не слишком… правильно, что ли, но могло решить все его проблемы за несколько суток.
«Лишь бы фондовый рынок хоть немного еще продержался… – с содроганием подумал он. – Хотя бы неделю!»

***

Нэнси отвела гостя в спальню – единственное достаточно отдаленное от случайного подслушивания со стороны детей место. И здесь, глядя прямо в камеру, периодически всхлипывая и прикусывая губы, она рассказала о своей попытке захватить магазин – от начала до конца, от того момента, как замыслила ограбление, до вчерашнего дня, когда она полезла в сумочку.
Она понимала, чем это грозит лично ей. Но простить этому городу и его бонзам того, что они – год за годом – сделали с ее мужем, не могла. Джимми отчаянно боялся их всех, и она, где‑то глубоко внутри прекрасно понимая, что более всего в этом повинен сам Джимми, тем не менее, прежде всего винила их – облеченных властью.
Она вытащила и разложила на столе прихваченный из сейфа смятый листок бумаги и детально прокомментировала каждое имя, каждое название и каждую ведущую от имен к названиям фабрик и сфер влияния стрелку. Да, в их городе смысл, который таил в себе этот листок, был бы понятен каждому, но в Хьюстоне… Нэнси очень рассчитывала именно на Хьюстон и поэтому рассказала о всех самых мелких деталях.
А потом, до странности заплаканная и потому сопровождаемая удивленными и недоумевающими взглядами детей, она вывела гостя из супружеской спальни, проводила до самых дверей, и вот здесь Марвин Гессель словно засомневался.
– Нэнси, могу я вас попросить?..
– Да, разумеется.
Гость протянул ей увесистый чемоданчик.
– Пусть он пока полежит у вас. А то у меня в этом городе уже отнимали материал – не хочу рисковать.
– Да, конечно, – приняла драгоценное оборудование Нэнси. – И спасибо вам.
– Это вам спасибо, Нэнси, – замотал головой журналист. – Вы по‑настоящему отчаянная женщина. Я бы на такое не решился.
Гость как‑то виновато пожал плечами, поклонился, развернулся и пошел по вымощенной камнем дорожке прочь.

***

Марвин Гессель торопился. Стремительно пройдя по узкой тенистой улочке к стоянке, он сел в раскаленный автомобиль и тут же сообразил, что просто не помнит, как выбраться в центр. Долго кружил по улочкам, затем еще дольше выбирался к почте, почти обезумев от жары, с яростью обнаружил, что почта от стоянки – в четырех кварталах, и, утирая взмокшее лицо, прошел в прохладу переговорного пункта. Заплатил за междугородный звонок и нырнул в кабинку.
– Вы были правы, шеф, – продышал он в трубку, едва редактор отозвался.
– Ты откуда звонишь? Из Сибири? – рассмеялся редактор. – Ей‑богу, тебя почти не слышно! Кстати, ты у мэра был?
– Конечно же, был! И у мэра, и в полиции! Не в этом дело! Здесь такое! – на подъеме проговорил Марвин и снова перешел на шепот. – Это супер! Шеф! Я о таком материале и не мечтал!
– А что там? – тут же отложил шуточки в сторону редактор.
– Вы ведь знаете, кто такой Висенте Маньяни?
– Разумеется, – закашлялся редактор.
– И кто такой Карлос, тоже знаете?
Редактор возбужденно шмыгнул носом.
– И что?
– Они у нас в кармане, – еле слышно проговорил в трубку Марвин.
– Ты что‑то отснял? Привезешь? Когда?
– Готовьте кресло руководителя службы новостей, шеф, – рассмеялся Марвин. – Сегодня же ночью буду. Ждите.
Он положил трубку, выдохнул и, сияя, как новенький серебряный доллар, благодарно кивнул телефонистке и вышел в пекло техасского полудня. Ему было хорошо.
Телефонистка проводила его долгим внимательным взглядом, подняла трубку, набрала номер и тихо произнесла:
– Это Мария Маньяни. Мне, пожалуйста, дядю Висенте…
А едва Марвин сел в машину, как дверца притулившегося сзади белого автофургона тоже хлопнула. Бог знал, что делал, когда позволил Салли выследить злонамеренно заснявшего его автомобиль на пленку журналюгу.

***

Висенте Маньяни отнесся к звонку своей троюродной племянницы более чем серьезно.
«Хьюго! Ублюдок! – сразу же понял Висенте, с каким разговором решил пожаловать к нему чертов мэр города. – Я же тебя столько лет с руки кормил! Гнида! Шантажировать меня вздумал!»
– Модесто, – решительно подозвал он к себе начальника охраны.
– Да, дядя Висенте, – склонился тот.
– Съезди к маме Розе и приготовь там все по высшему разряду, – многозначительно посмотрел глава клана в глаза Модесто. – Перестраховываться не надо, но может повернуться по‑разному. Чтобы никого чужих на три квартала вокруг. Ты все понял?
– Сделаю, дядя Висенте, – наклонил курчавую голову многоопытный начальник охраны, но уходить не спешил, видел – рано. – Что‑нибудь еще?
Висенте Маньяни криво улыбнулся.
– Здесь в городе журналюга ошивается… Марвин Гессель.
– Уж не тот ли, на которого Роуз Лестер наехала? – осторожно проявил профессиональную осведомленность начальник охраны.
– Он самый, – сурово кивнул Висенте. – Взять и вытрясти все, что он знает. Особенно то, о чем он говорил с Тревисом. Все! Ты понял, Модесто?
– Сделаем, – демонстрируя понимание, оттопырил нижнюю губу начальник охраны. – Он все скажет.

***

Марвин торопился. Он сел в машину, тронулся в обратный путь, но уже через два поворота признал, что опять свернул не туда. Построенный еще во времена Гражданской войны городок категорически не отвечал здравому архитектурному смыслу двадцатого века. Похоже было, что единственная цель этих улиц – заставить захватчика растеряться и подставить свои расшитые золотом мундиры под пули свободных поселенцев молодой свободной страны.
Журналист чертыхнулся, сделал еще несколько попыток вернуться к дому Нэнси Дженкинс, выбрался на какую‑то грунтовку, как вдруг обнаружил, что заехал в старый дремучий парк и, куда ни повернешь, каждый раз утыкаешься в массивную чугунную изгородь.
– Подонки! – чуть не заплакал Марвин и заглушил двигатель. Он должен был немного отдышаться.
И тут в окно постучались.
– Никак заблудились?
Марвин наклонил голову и выглянул в боковое стекло. Рядом с его машиной стоял приветливо улыбающийся мужчина.
– Точно, – устало кивнул Марвин и, промакивая лицо и шею платком, начал выбираться наружу.
– А я вас, кажется, знаю… – внезапно посерьезнел мужчина. – Вы ведь с телевидения?
– Угадали, – веско кивнул Марвин и протянул руку. – Марвин Гессель, собственный корреспондент девятого телеканала, город Хьюстон.
Мужчина криво, явно через силу, улыбнулся и руки в ответ не подал.
– Что‑нибудь не так? – почуял разлившееся в воздухе напряжение Марвин.
– Это ведь вы захват оружейного магазина снимали?
– Да, – еще больше насторожился Марвин.
– И это ведь ваши отрывки по местному телевидению гоняли?
– Я‑а… не знаю, – нерешительно протянул Марвин.
Он и вправду не представлял себе, чтобы кто‑то здесь отважился показывать его видеоматериалы о захвате магазина по телевидению. Тем более что все права на показ и копирование изначально и навсегда принадлежали девятому каналу.
– А что хоть показывали? – поинтересовался он, понимая, что если это правда, редактору придется судиться с местными телевизионщиками.
– Так машину мою показывали, – зло бросил мужчина. – В полицейской хронике.
– А‑а… вы, извините, кто будете? – чуя недоброе, похолодел Марвин.
– Зовите меня Салли.

***

Висенте не находил себе места. Прошло уже более трех часов, Хьюго должен был появиться с минуты на минуту, а на все его вопросы Модесто лишь виновато пожимал плечами – журналист как сквозь землю провалился.
Совершенно точно было известно одно: за пределы города он не выезжал – по крайней мере, так утверждали подчиненные Висенте люди на обеих загородных автозаправках.
«Чертов Хьюго! – играл желваками Висенте. – Играть со мной вздумал?!»
В холле раздался топот, а затем послышались голоса.
– Как ваше здоровье, мама Роза?! – с натужной дружелюбностью интересовался невидимый отсюда мэр.
– И тебе здоровья, сынок… – хихикнула содержательница лучшего в городе заведения.
– Как дела, Висенте?
Висенте Маньяни широко улыбнулся, поднялся из кресла и шагнул навстречу. Глядя прямо в глаза мэру, крепко пожал протянутую руку и жестом пригласил присаживаться. Здесь хозяином был он.
– С чем пожаловал?
– С разным, – взволнованно улыбнулся мэр.
«Ублюдок! – подумал Висенте. – И глазом не моргнет!»
– А поконкретнее? Ты же знаешь, мне нравится точность.
– Можно и поконкретнее, – сказал мэр.
И тут Висенте боковым зрением увидел, как в дверях вырос Модесто. Не обращая внимания на слегка растерявшегося мэра, Висенте встал, прошел к Модесто, вывел его в холл и тщательно прикрыл за собой дверь.
– Ну?!
– Марвин Гессель уже у копов, – заявил Модесто.
– Как?! – обомлел Висенте и начал судорожно соображать, как узнать хоть какую‑нибудь информацию и что теперь делать с этой дрянью Хьюго. – А что он копам поет?
– Уже ничего, – скорбно покачал головой Модесто. – Он труп.

***

Бергман узнал о новом убийстве первым. Он немедленно выехал в огромный школьный парк, подошел к распростертому на крыше собственной машины обнаженному, изрезанному, залитому кровью и обсиженному толстыми зелеными мухами телу и лишь развел руками – почерк тот же.
Мухи с гудением поднялись в воздух.
– Свидетели есть? – повернулся он к обнаружившему тело патрульному.
– Пока нет, сэр.
– Ну, еще бы! – расстроенно махнул рукой Бергман. – А когда они у нас были?!
Он повернулся к замершим вокруг полицейским.
– Я вас спрашиваю, господа! Когда у нас были свидетели?! Не слышу!
Полицейские скорбно понурились.
– То‑то и оно, – вздохнул Бергман и вдруг с необыкновенной ясностью представил, что поднимется в Хьюстоне.
«Вот теперь до губернатора точно дойдет! – уныло признал он. – Все, Тедди, отработал ты свое на благо страны…»
– А выяснили, кто это?
– Так точно, сэр, – отозвался старший патруля. – Собственный корреспондент девятого телеканала Марвин Гессель…
– Что‑о?
В глазах у Бергмана потемнело. Висенте, Карлос, оружейный магазин, видеокассета, исколотая шилом Роуз, Нэнси и снова видеокассета – все это безумие единой чередой промчалось перед его глазами.
– Камера здесь? – хриплым голосом поинтересовался он.
– Нет, сэр.
– А кассеты? Черные такие… кто‑нибудь видел?
– Нет… ничего такого.
Бергман покачал головой и отошел. Все складывалось одно к одному и, как он теперь особенно ясно видел, единственным всерьез заинтересованным лицом в этом лишь на первый взгляд беспорядочном движении событий был глава итальянского клана Висенте Маньяни.
«Пора готовить документы в ФБР… – нехотя признал начальник полиции. – И подавать придется тихо, через голову».
То, что мэр города Хьюго Тревис будет прикрывать Висенте до последнего, было слишком очевидно. А значит, нужно его обходить, даже рискуя собственной головой.

***

Висенте Маньяни вернулся к напряженно сидящему в кресле мэру города не сразу, минуты через полторы.
– Так вот, Висенте… я же говорил тебе… – с натужным воодушевлением начал мэр.
– Подожди! – оборвал его Висенте. – Я тебе кое‑что хочу сказать.
Мэр города испуганно замер. Он знал, что означает этот особый тон главы семейства Маньяни.
– Я слушаю, Висенте.
– Не вздумай со мной играть, Хьюго, – выдавил Висенте. – Обожжешься.
Мэр побледнел.
– Что ты, Висенте! Никогда! Я ведь зачем пришел… я ведь предложить тебе пришел…
– Что?
Мэр виновато улыбнулся.
– Должность вице‑мэра… Ты ведь собираешься баллотироваться на следующий срок? А с этой должности, как с трамплина…
Висенте Маньяни выпучил глаза и долго‑долго так и стоял, бессмысленно жуя губами.

***

Нэнси ждала Марвина до самого вечера. А вечером пришел Джимми и, первым делом сполоснув руки и умяв салат, как‑то лениво произнес:
– У нас в пришкольном парке журналиста из Хьюстона убили.
Колени у Нэнси дрогнули.
– Разделали, как барана, – пододвинул к себе цыпленка Джимми. – Живого места не осталось.
По ее спине промчался ледяной ураган.
– Наши все думают, что это все – Висенте; больше некому, – вздохнул Джимми и принялся разрывать руками сочное белое мясо.
«Висенте… больше некому!!» – эхом отозвалось в голове Нэнси.
– А ты еще обижаешься, что я Бергману про эту кассету рассказал, – презрительно хмыкнул Джимми. – Тут же понимать надо! А ты… а ты со своими женскими…
Нэнси как провалилась в никуда. Она ничего не видела, ничего не слышала, а в голове крутилось одно: «разделали, как барана»… и – почему‑то – забинтованное, распухшее лицо Роуз Лестер.

***

Бергмана вызвали к мэру города уже глубокой ночью – прямо из дома.
– С чего это он? – встревожилась Маргарет, узнав, куда отправляется Теодор в половине двенадцатого.
– Сам не понимаю, – удивленно развел руками Бергман. – В первый раз такое; обычно он просто звонит.
Маргарет вздохнула, подошла к мужу и прижалась щекой к его груди.
– Будь осторожен, Тедди. Чует мое сердце, не к добру это все, не к добру.
Бергман вздохнул, поцеловал Марго меж густых латиноамериканских бровей и улыбнулся.
– С тобой мне ничего не страшно, кошечка моя.
Маргарет благодарно мурлыкнула и прижалась к мужу почти квадратным телом еще сильнее.
– И мне с тобой, милый.
Супруги нежно поцеловались, и Бергман ласково потрепал Марго по пышной попке и торопливо вышел в дверь.
Он тоже был встревожен. Разумеется, Тревис мог предполагать, что Бергман однажды не выдержит и плюнет на все – и на кресло, и на стаж, и на грядущую пенсию – и выйдет на ФБР. Но знать о его планах наверняка Тревис не мог.
«Журналист, – подумал Бергман и сел за руль, – это наверняка связано с журналистом. Что‑то такое этот Марвин Гессель накопал… Но на кого? На Висенте? Или на самого Хьюго?»
Бергман невесело рассмеялся и тронул машину с места. В этом городе тронуть Висенте Маньяни означало тронуть и мэра. И наоборот.
Понятно, что Гессель мог сунуть нос, куда не просили, и понятно, что его по этому самому носу щелкнули – насмерть. И все‑таки кое‑чего Бергман не понимал. Все его осведомители дружно, как один, утверждали, что Висенте к этим жутким убийствам не причастен. Да, они ему, в конечном счете, на руку, но сам он их никому из своего окружения не поручал.
Бергман стремительно проехал несколько маленьких, не больше половины футбольного поля кварталов и резко вывернул на стоянку у мэрии. Вышел, хлопнул дверцей и, кивнув патрульному у дверей, взбежал по устланной ковром лестнице. Прошел в приемную, затем – к настежь распахнутой двери мэра и недоумевающе застыл в проходе.
– Что стоишь? Проходи, – пьяно помахал ему рукой мэр.
Бергман кинул косой взгляд в сторону привольно рассевшегося на диване и тоже «под градусом» Висенте Маньяни и зашел в кабинет.
– Знакомься, Тедди, – мэр махнул рукой в сторону главы клана Маньяни, – вице‑мэр нашего города Висенте Артуро Маньяни, твой непосредственный куратор.
– Что?! – остолбенел Бергман.
– А то! – пьяно хохотнул со своего дивана Висенте. – Теперь я буду наводить порядок в этом городе! И если какой‑нибудь драный колумбиец хоть раз уйдет от тебя ненаказанным, пеняй на себя! Ты понял, Тедди?!
В глазах у Бергмана поплыло.
– А как же Ханнаган?
– Ты же сам знаешь, что Ханнаган уже четвертый месяц из больницы не выходит, – налил себе коньяка мэр. – А допустимый срок отсутствия – всего три месяца.
Бергман нащупал сзади себя стул, подтянул к себе и сел – ноги не держали.
– Ты мне вот что скажи, Тедди, – сверкнул маслинами глаз Висенте. – Когда ты мне убийцу журналиста возьмешь?
Бергман перевел взгляд на нового вице‑мэра.
– А что… у вас есть интерес, мистер Маньяни?
Глава итальянского клана помрачнел и медленно подался вперед.
– Не надо со мной так, Тедди. Подавишься. Бергман хотел съязвить и… удержался.
– А интерес мой простой, – дохнул коньяком Висенте и снова откинулся назад. – Порядок. И пока ты его не наведешь, я с тебя не слезу. Ты все понял, Тедди?
Бергман молчал.
– Я тебя спрашиваю, капитан! – повысил голос вице‑мэр. – Ты все понял?!
И тогда мэр не выдержал.
– Не надо, Теодор, не ерепенься. Тебе здесь никто зла не желает. А мистер Маньяни действительно желает лишь одного – порядка. Уж кому, как не тебе это знать.
Бергман действительно знал, что теперь, когда все почти разделено, а колумбийцы загнаны в глубокое подполье, семейство Маньяни нуждается лишь в одном – в поддержании существующего порядка вещей.
– Ну? – напомнил о себе мэр. – Ты понял?
– Да, я понял, господа, – криво усмехнулся Бергман. – Как тут не понять?

***

Только этим вечером начальник охраны Висенте Маньяни – Модесто Маньяни свел все концы воедино, и цепочка «сорванные переговоры в оружейном магазине – заложница Нэнси Дженкинс – нападение на Роуз Лестер – убийство Марвина Гесселя – и снова Нэнси Дженкинс» окончательно выстроилась в одно целое.
Он подключил всех, кого сумел, и достаточно быстро выяснил, что в тот, последний день его жизни тележурналиста девятого телеканала видели выходящим из дома Нэнси. И вот тогда сомнения отпали.
Однако Модесто был осторожен. Он понимал, что ту же цепочку наверняка выстроил и начальник местной полиции капитан Теодор Бергман. И тем не менее, Бергман почему‑то Нэнси Дженкинс не трогал.
«Что это? – думал Модесто. – Покрывает своих?» Так могло быть – все‑таки Нэнси была женой копа, но, зная Бергмана уже восьмой год, Модесто понимал, что из простой симпатии Тедди никого покрывать не станет. Разве что за этим стоит нечто большее, например, умысел.
«Тедди пошел ва‑банк?»
Нелюбовь Теодора Бергмана к главе итальянского клана Висенте была общеизвестна. Кроме того, Модесто чувствовал, что Бергман может и рискнуть – то есть плюнуть на близящуюся пенсию и отчудить что‑нибудь совсем из ряда вон выходящее. Стукануть в ФБР, к примеру, или стравить кланы.
«Нет! – оборвал он себя. – Тедди убивать не станет!»
Модесто знал, как непросто человеку, выросшему на принципах служения обществу и закону, – а Тедди был именно таков, – переступить через свои принципы. Модесто и сам, когда убил первого, три дня ходил сам не свой… даже плакал. Да и все его осведомители из полиции твердили, как заведенные, что Бергман действительно расстроен этими убийствами.
«Но почему же он тогда не арестовал эту Нэнси? Что это вообще за баба такая?»
– Сильвио! – крикнул Модесто, и в дверях появился невысокий смуглый паренек.
– Да, босс!
– Назначь Джимми Дженкинсу встречу. Там же, где обычно.
– Понял, босс!

***

Джимми Дженкинс получил вызов от Модесто рано утром, сразу, как только выехал на дежурство.
– Встреча на том же месте, в два, – деловито известил его вечный посыльный Сильвио, – и смотри, не опоздай.
Джимми облился потом.
– Ты все понял? – мерзко ухмыльнулся мальчишка.
– Да понял я, понял, – отмахнулся Джимми, спасая остатки самолюбия, – иди…
Сильвио еще более мерзко ухмыльнулся и отошел.
«Черт! Хорошо еще, что Роуз в больнице…» – вытер лоб Джимми.
Он попался на крючок давно, лет семь назад, а началось это с до обидного банального случая – Джимми отмазал одноклассника. Парня задержали в наркопритоне, и Джимми, еще не зная, чем это обернется, внял слезным мольбам и попросил ребят не фиксировать задержание в протоколе. А спустя пару недель бывший однокашник снова попался, но теперь он уже не просил его отмазать – он требовал.
– Мне терять нечего, Джимми, – зловеще улыбался он. – Так что выбирай сам. А не отмажешь, я тебя на первом же допросе сдам.
И Джимми отмазал – один раз, второй, третий, пятый… И лишь спустя год, когда бывшего дружка повязали в Аризоне, он вздохнул с облегчением – даже туповатый бывший дружок понимал, что в соседнем штате Джимми никто.
Тогда к нему и подошел Модесто Маньяни.
– Здорово, Дженкинс.
– Привет, – хмуро, сверху вниз, посмотрел на ближайшего помощника Висенте Маньяни Джимми.
– Помощь нужна… – улыбнулся Модесто.
– А с каких это пор полиция бандитам помогает? – хохотнул Джимми.
Модесто достал из кармана блокнот.
– Если не ошибаюсь, начиная со второго февраля 1961 года. Ты кое‑кому тогда хоро‑ошую услугу оказал…
Внутри у Джимми все оборвалось. Его передали из рук в руки, словно ворованный кошелек.
– Так что ты не ерепенься, Дженкинс, а слушай, что сделать надо.
С этого дня вся жизнь Джимми Дженкинса превратилась в кромешный ад. Каждый божий день, с самого утра, едва проснувшись, в ванной, за завтраком, на разводе, он принимался ждать очередного поручения от семейства Маньяни, проклиная тот день, когда решил работать в полиции. Вот и теперь…
Джимми глянул на часы: 09.25. До назначенной встречи четыре с половиной часа.
– Господи! Когда же все это закончится?!

***

Модесто был доволен. Дженкинс раскололся мгновенно и рассказал о своей жене практически все.
– А откуда ты знаешь, что они с этим журналюгой в спальне сидели? – продолжал сверять показания начальник охраны клана Маньяни.
– Сын рассказал.
– И камеру ты видел?
– Видел, – печально кивнул Дженкинс. – Она ее сначала под кровать сунула, а потом в гараж перетащила.
– Ладно, иди покури, – отправил Дженкинса прочь Модесто. – Сейчас решим, как с твоей благоверной поступить.
Он тут же набрал номер нового рабочего кабинета Висенте и, поражаясь переменам и покачивая головой, дождался, когда шеф возьмет трубку.
– Маньяни, – отозвался новый вице‑мэр.
– Мистер Маньяни, – строго выдерживая административный этикет, произнес Модесто, – ваше задание выполнено. Камера, считай, у нас.
В трубке шумно вздохнули.
– Что значит, считай? Где она?!
– У Нэнси Дженкинс в доме. Забрать?
– Ты что, чокнулся?! – взорвался вице‑мэр. – Ты мне эти бандитские штучки брось! Как ты потом докажешь, что именно у нее камеру взял?
– А кому нужно доказать? – оторопел начальник охраны.
Висенте поперхнулся и на секунду умолк.
– Ну‑у… неважно, кому! Но мне теперь главное, чтобы все по закону. В доме камера, говоришь?
– Да, мистер Маньяни, в гараже.
– Все. Жди.

***

Бергман явился на вызов вице‑мэра быстро. Он чувствовал, что прямо сейчас решается очень и очень многое.
– Камера нашлась, – не теряя времени, известил его Маньяни.
«Еще бы она не нашлась… – подумал Бергман. – Сам же, небось, и положил ее туда, где она „нашлась“…»
– И где?
– В доме Нэнси Дженкинс, – изучающе заглянул Бергману в глаза Висенте.
Бергман обомлел. Он и сам время от времени подумывал о Нэнси – эта женщина постоянно умудрялась вляпываться во всякие неприятности, но как на нее вышел Висенте, начальник полиции не представлял.
«Господи! Это же Джимми!» – пробило Бергмана острое понимание, кто мог сдать Нэнси.
– Я надеюсь, ты все по закону сделаешь? – усмехнулся Висенте. – Обыск… ордер… арест…
– Не торопитесь, мистер Маньяни, – сказал Бергман.
– Почему? – удивился вице‑мэр.
– Именно потому, – мстительно улыбнулся Бергман, – что все надо делать по закону.

* * * 

Нэнси промучалась всю ночь и еще полдня, а к половине третьего, встретив и накормив пришедших из школы детей, решила, что больше прятаться не будет. Вытащила и сунула в багажник увесистый чемоданчик с камерой Марвина Гесселя, завела машину и, разминувшись с лично выехавшим к ней с ордером на обыск Бергманом на каких‑то пять‑семь минут, отправилась в Хьюстон.

***

Салли увидел заветный «Форд» издалека.
– Хозяин! – возбужденно сверкая глазами, подбежал он к владельцу автозаправки. – Отпусти меня на пару часов!
Итальянец помрачнел и покачал головой.
– Я тебя уже отпускал в прошлый раз, а что вышло? Ты ведь на два дня исчез!
– Хозяин, отпусти… – заканючил Салли, представляя, как однажды разделает этого глупого макаронника. – Я отработаю!
– Вот прямо сейчас и работай, – обрезал итальянец, и Салли проводил прогудевший мимо «Форд» тоскливым взглядом.
Он знал, что эта шлюха еще вернется, но – бог мой! – как же тяжело давалось ему ожидание! Салли вздохнул и вернулся к старому «Шевроле» – протирать стекла.

***

Бергман осмотрел гараж, затем в сопровождении услужливо забегающего вперед Джимми Дженкинса прошел в супружескую спальню, затем тщательно обыскал подвал, но все – без толку. Ни камеры, ни кассеты в доме не было, как не было и самой Нэнси.
– Куда мать поехала?! – набросился на детей Джимми.
– Она не сказала, – пожал плечами старший – Рональд. – Просто уехала, и все.
Джимми начал наливаться кровью, и Бергман тронул его за рукав.
– Не спеши. Я думаю, когда Нэнси вернется, она сама тебе все расскажет…
Дженкинс картинно, напоказ вздохнул.
– Она расскажет! Как же! Она со мной уже с месяц не разговаривает!
«С месяц… – отметил Бергман. – Как раз месяц назад вся эта мясорубка и началась…»
– А почему не разговаривает? – заинтересовался он. – Ты сам‑то с ней пытался поговорить? Чего она от жизни хочет?
Джимми вспомнил этот их с Нэнси никчемный разговор и густо покраснел.
– Да ничего она не хочет, сэр! – зло бросил он. – Дурь бабья в ней бродит – больше ничего!
Бергман неопределенно, наискосок, мотнул головой и вдруг вспомнил разговор с Маньяни и повернулся к замершему рядом Шеридану.
– Ладно. Вот что, лейтенант, розыск по штату мы объявлять не станем – рано. А вот патрульных надо предупредить. Так что, как только миссис Дженкинс в городе появится, сразу же ее ко мне.

***

Когда редактор девятого телеканала узнал от этой женщины с огромной сумкой в руках, что Марвин Гессель убит, он просто не поверил и подумал, что она наверняка одна из этих… недолечившихся пациенток местной психиатрической клиники.
– Не говорите чепухи, миссис Дженкинс, я бы узнал об этом первым.
Нэнси покачала головой, не без труда вытащила из сумки увесистый чемоданчик Марвина и поставила его на стол.
– Там есть кассета. Посмотрите ее, и вам все станет понятно.
Она развернулась и пошла прочь, а редактор уставился на столь хорошо знакомый ему футляр.
«Где она это взяла? Украла?.. А если и впрямь?»
От этой мысли по его телу пробежала нервная дрожь. Судя по звонку, Марвин и впрямь обнаружил в этом богом забытом городишке нечто экстраординарное… недаром же он упоминал имена Висенте Маньяни и Карлоса.
Редактор открыл футляр, подрагивающими руками вытащил из специального парного отделения обе кассеты и положил их на стол. Взял одну наугад, вставил в видеомагнитофон и почти сразу же увидел на экране свою нежданную гостью.
– Я Нэнси Дженкинс, – произнесла она. – И я намерена сделать признание.
Редактор сосредоточился и расположился в кресле поудобнее.
– До того как я стала заложницей Карлоса Эгуэрро, я совершила в кабинете управляющего оружейным магазином хищение и взяла там вот это…
Женщина провела рукой, и в поле зрения камеры появилась высокая стопка купюр.
– Черт! – аж привстал редактор.
– И вот это… – женщина взяла со стола мятый листок бумаги и продемонстрировала его будущим зрителям. – Это подробный план передела сфер влияния в нашем городе, написанный рукой Висенте Маньяни.
Редактор подался вперед и увидел на вплотную поднесенном к камере листке столь хорошо узнаваемый размашистый почерк одного из крупнейших бизнесменов во всей округе.
– Черт! Не может быть!
И тут же понял, что эта миссис… как ее… Дженкинс, скорее всего, в чем‑то права и с Марвином что‑то стряслось. Отдать такой материал в чужие руки? Нет, Марвин Гессель на такое бы не пошел никогда!
Он подбежал к телефону и, не отводя глаз от экрана, быстро набрал номер Хьюго Тревиса. Но мэра в кабинете не оказалось.
– А вы позвоните вице‑мэру, – посоветовала секретарша. – Он как раз у себя.
Редактор набрал номер кабинета вечно валяющегося по больницам вице‑мэра и обомлел: в трубке рокотал столь знакомый голос Висенте Маньяни.
– Да. Я слушаю. Говорите.
– Мистер Маньяни?! – выдохнул редактор.
– Ну? Говорите! – начал сердиться новоиспеченный вице‑мэр.
Редактор аккуратно положил трубку на рычаги и схватился за голову. Получалось так, что все, что он слышит из уст этой странной женщины прямо сейчас, – чистая правда!
«Господи боже!»
Только теперь он до конца оценил, какой роскошный материал удалось отыскать Марвину Гесселю, – где бы он сейчас ни находился.

***

О том, что девятый канал взял у Нэнси Дженкинс и даже начал транслировать в эфир какое‑то совершенно жуткое интервью, Висенте Маньяни узнал от мэра спустя четверть часа.
– И что там? – мгновенно собрался он.
– Я до конца не посмотрел, – покачал головой Тревис. – Сразу губернатору позвонил, чтобы из эфира убрали.
– И?!
– Убрали, – кивнул Тревис. – Уж не знаю, что они там решили, но до конца запись не дошла. Хотя… бумажечку твою показали.
– Какую бумажечку?
– А ту, на которой ты себе приговор подписал… – судорожно глотнул мэр. – Ну, и мне… наверное.
Висенте растерянно моргнул.
– Я должен посмотреть, что там она наговорила.
– Посмотришь, – процедил сквозь стиснутые зубы мэр. – Прокурор штата позаботится, я думаю.

***

Когда знакомый «Форд» вернулся из Хьюстона и остановился заправиться, Салли был готов ко всему. Отворачивая лицо в сторону, он быстренько, кое‑как протер лобовое стекло и глянул на часы: 17.48.
«До концы смены двенадцать минут!»
– Хозяин… – вразвалочку подбежал он к итальянцу и смиренно потупил взор. – Уже почти смена… разреши, я поеду…
Итальянец сокрушенно покачал головой.
– Ладно, поезжай.
Салли обрадованно подпрыгнул и помчался к своей машине. Запрыгнул в раскаленный салон и, выжимая из своей старушки все, что можно, пустился вслед за отъехавшим «Фордом».
На скорости в сорок миль в час он довольно быстро сократил дистанцию до трех десятков футов, развернулся на кольце, а едва въехал вслед за шлюхой в город, как один из дорожных полицейских поднял жезл.
Салли мгновенно взмок и резко ударил по тормозам.
– Ты поезжай! – ткнул в его сторону жезлом полицейский. – Давай‑давай! Не задерживайся!
Салли осторожно тронулся с места, объехал вставший у поста «Форд» и впился глазами в зеркало заднего вида. Машину этой даже не превысившей скорости шлюхи уже окружили четверо полицейских, а затем ее вывели и потащили… – именно так: потащили! – в патрульную машину.
Салли застонал. Добыча снова ускользала из его рук.

***

Нэнси сразу догадалась, в чем дело. Как ни крути, а именно она была одной из последних, видевших Марвина Гесселя живым, и ее показания, наверное, были нужны следствию, хотя вряд ли они пролили бы на все это дело хоть какой‑то свет.
Она безропотно пересела в патрульную машину, с удовлетворением отметила, что ее везут к полицейскому управлению, затем в сопровождении ребят из дорожной полиции прошла на второй этаж и, нимало не смущаясь, вошла в кабинет Бергмана.
– Здравствуйте, Теодор.
Бергман привстал из‑за стола и молча указал ей на стул рядом с собой. Нэнси прошла и присела.
– К сожалению, все поворачивается не слишком хорошо для вас, Нэнси, – устало произнес Бергман. – Так что я вам советую нанять адвоката.
В груди у Нэнси стукнуло.
– Это из‑за Марвина?
– Это из‑за нового вице‑мэра, – со значением посмотрел ей в глаза Бергман.
– Нового вице‑мэра? – не поняла Нэнси. – Какого? Что значит нового? А как же Ханнаган?
– Что, Тедди, взял наконец эту суку?! – громыхнуло от двери.
Нэнси обомлела и медленно развернулась. Прямо на нее шел Висенте Маньяни.
– Поаккуратнее с терминами, мистер Маньяни, – решительно поправил его Бергман.
– Ты, Тедди, не ерепенься, – усмехнулся Висенте. – А эта тварь мне теперь за все ответит: и за интервью, и за поклеп…
Внутри у Нэнси полыхнуло.
– Какой поклеп вы имеете в виду, мистер Маньяни? – мгновенно севшим от напряжения голосом поинтересовалась она. – О чем это вы?
– Да обо всем, что ты обо мне этим журналюгам наговорила, дорогая ты моя миссис Дженкинс! Хорошо еще, что губернатор в положение вошел – снял с эфира… А то ославила бы на весь штат!
Нэнси недоумевающе развернулась к Бергману.
– Так вы из‑за этого меня сюда привезли? – брезгливо поинтересовалась она. – Из‑за семейства Маньяни?
Бергман потупился.
– Не только, – не поднимая головы, буркнул он. – Я же говорю вам: нанимайте адвоката… и вообще, миссис Дженкинс… – он поднял глаза, на секунду, не больше, и тихо, но вполне внятно произнес: – Не верьте каждому, кто вас окружает.

***

Привезенную под усиленной охраной из Хьюстона видеокассету мэр, вице‑мэр и Бергман смотрели втроем. Дважды, по молчаливому согласию, прогнали интервью с Нэнси Дженкинс от начала до конца, и только тогда Висенте Маньяни решил, что сказать.
– Значит, так, господа. Все вы не хуже меня понимаете, что все это полный бред. Ни этого мифического плана я не расписывал, ни таких денег в сейфе оружейного магазина не держал.
– Я правильно понимаю, что обвинения в хищении восьмидесяти тысяч долларов вы предъявлять миссис Дженкинс не намерены? – заинтересовался Бергман.
– Вы правильно понимаете, – улыбнулся ему Висенте – явно через силу.
– Тогда я выпускаю ее под подписку о невыезде, – встал из‑за стола Бергман.
– Э‑э, нет! – спохватился вице‑мэр. – А этот пасквиль, якобы написанный мной, – где он?! Ты мне сначала бумажечку найди, а потом уже отпускай!
– Так был план или не было? – мстительно поинтересовался Бергман и не выдержал – кинул косой взгляд в сторону мэра. Тот делал вид, что рассматривает что‑то за окном. Молчал пока и Висенте.
– Ну? – напомнил о себе Бергман.
– Тебе же сказали, Тедди, не было ничего! – раздраженно подал голос мэр города, и в кабинете снова воцарилась гнетущая тишина.
Они просто смотрели друг на друга и молчали. Все трое понимали, что никакой юридической силы черновик с планами передела сфер влияния в городе не имеет – это не преступление. И все трое понимали важнейшую политическую роль этой паршивой бумажки.
– Не было никакого плана, – наконец‑то выдохнул вице‑мэр. – Успокойтесь…
– Что ж, на этом и закончим, – энергично кивнул Бергман. – Если у вас все, господа, я пошел отпускать Нэнси Дженкинс.
Господа мэр и вице‑мэр переглянулись и синхронно пожали плечами. Похоже, у них было все. И лишь когда Бергман отправился к выходу, вице‑мэр спохватился:
– Ты только проследи, чтобы она не сбежала никуда!
Бергман вздохнул и неопределенно качнул головой.

***

Весь смысл сказанного ей вполголоса предупреждения о том, что не следует верить каждому, кто ее окружает, Нэнси поняла, когда вернулась домой. Что Рональд, что Джимми дружно не смотрели ей в глаза – так, словно она была смертельно больной. И только ни в чем не повинная Энни мгновенно подбежала к матери и обняла ее за шею – изо всех сил.
– Я тебя ждала‑ждала, а тебя все нет и нет! Где ты пропадала?! И чего это у нас дядя Теодор с полицейскими был? Весь дом перевернули!
Нэнси устало рассмеялась.
– Нехорошо так говорить, Энни. Дядя Теодор и полицейские просто делали свою работу. Так же, как твой папа. Разве это плохо?
– Не знаю, – вздохнула Энни. – Только мне не нравится, как они себя здесь вели, – словно мы черные или какие‑то «латинос»!
Нэнси недовольно крякнула и легонько шлепнула Энни по губам.
– Веди себя прилично, Энни. Ты ведь будущая дама…

***

Салли был вне себя. Весь город только и говорил что об этой шлюхе и какой‑то видеозаписи, оборванной на полуслове, а о нем, о его борьбе все как забыли! Словно и не было изрезанного на кусочки и распятого на крыше собственного автомобиля тележурналиста! Словно и не было примерно наказанных итальянских и колумбийских шлюх! Словно Салли не было вообще!
И только одно было хорошо: теперь он знал, где эта тварь отсиживается! Сразу после того, как вся эта история попала в газеты, Салли вырвал кусок с ее именем и, тщательно сравнивая буквы, отыскал заветную фамилию в телефонном справочнике. Позвонил, переговорил с каким‑то мальцом, представившись ему электриком, и вскоре уже подъехал к тому самому дому, из которого не так давно выходила чудом выжившая полицейская.
– Господи! – понял он. – Так эта шлюха живет здесь!
Салли скрипнул зубами и отогнал автофургон в тенек. Вышел, чтобы осмотреть подходы к дому, и тут же догадался, что он здесь не один, – из кустов выглядывала крыша полицейской машины.
Он ругнулся и уехал, чтобы вернуться попозже, но когда бы он ни появлялся, полицейские так и стояли в укромном месте и явно чего‑то ждали. А эта тварь на улицу выходить и не думала!
Салли даже решил, что следует попытаться самому проникнуть в дом, и хотя было страшновато, на третий день начал обходить огороженный невысокой оградой участок по соседской земле… и тут же нарвался на копов.
– Эй, парень! – окликнули его из кустов. – А ну‑ка, иди отсюда! Чего ты здесь потерял?!
Салли пробормотал какие‑то извинения и задом‑задом двинулся прочь. О том, чтобы взять эту тварь в своем доме врасплох, пока не могло быть и речи. Он ничего не понимал! Если она преступница, то почему сидит дома, а не в тюрьме? А если она формально не виновата ни в чем, то что здесь делают копы?! Ответа не было.
Он принялся думать, и у него даже что‑то получалось, но затем в глазах начинали плавать разноцветные круги, и на четвертый день он признал, что пора вытаскивать из тайника пятьдесят баксов и отправляться к Левадовски. Мудрый док так и оставался единственным, кто хотя бы пытался ему помочь разобраться в хитросплетениях этого на сквозь порочного мира. Пусть и за деньги.

***

Когда пропавший практически на целый месяц Салли снова пришел получить квалифицированную терапевтическую помощь, Скотт Левадовски был почти счастлив.
– Ну… что у нас новенького? – потирая ладони, заходил он вокруг кушетки.
– Я вот чего не понимаю, док, – тихо произнес пациент, – откуда все‑таки вырастает грех?
– Грех?
– Ага… ну, что газеты всякой гадостью битком набиты, это понятно…
– Так‑так, – явно соглашаясь, закивал Левадовски, – продолжайте.
– Но ведь они только рас‑про‑стра‑няют грех… – почти по слогам произнес Салли, – а вот кто его плодит?
Скотт Левадовски застыл в немом изумлении и восторге. Еще вчера довольно простоватый парень после его сеансов стал задумываться над такими вопросами, на которые и ответ‑то не сразу найдешь!
– Помните, как я вас учил, Салли? – счастливо улыбнулся он. – Смотрите в корень! А главное, идите по цепочке, и однажды вы отыщете ответ на каждый свой вопрос! Вот взять хотя бы меня…
Салли лежал на кушетке с закрытыми глазами, жадно ловил вспыхивающие перед ним цветные подвижные картинки и понимал, что только что получил от своего дока, может быть, самый важный совет в жизни! Нет, о том, чтобы смотреть в корень, мистер Левадовски говорил ему и ранее, но вот чтобы идти по цепочке, шаг за шагом… такого Салли не знал. А ведь это и есть самое главное!
Он хотел всего и сразу от своей первой и получил два десятка ударов горлышком от пивной бутылки. Его это ничему не научило, и уже вторая девка заехала ему ногтем в глаз… И лишь потом… Салли счастливо разулыбался: как только он перестал торопиться и начал двигаться строго по цепочке, даже не понимая всей важности этого принципа, шлюхи сами начинали делать шаг за шагом и однажды подходили к тому порогу, за которым уже не могли изменить ничего!
«Так я поступлю и с ней! – понял он. – Только так: шаг за шагом и строго по цепочке!»

***

В понедельник утром в битком набитом конференц‑зале городской школы новоиспеченный вице‑мэр города выступил со своим первым политическим заявлением.
– Горожане… земляки… друзья! Многие, наверное, задаются вопросом, а что этот Висенте Маньяни – полное воплощение делового успеха – забыл в мэрии.
Зал напряженно замер.
– И я отвечу: я пришел навести порядок!
Замерший было зал непонимающе загудел.
– Разве правильно то, что всякий сброд, еще даже не понявший, что американская мечта – это не только его личные права, но и обязанности перед обществом, торгует наркотиками на улицах?! Кто‑то громко закашлялся. Здесь не было никого, кто бы не знал, что семейство Маньяни начинало именно с торговли наркотиками.
– Разве это хорошо, когда на каждом перекрестке стоит по колумбийской девке и наши с вами дети рискуют подцепить от нее черт знает что?!
Люди начали переглядываться. Ненависть Висенте Маньяни к колумбийцам тоже была общеизвестна, хотя в данном конкретном случае большинство женщин было на его стороне.
– Разве это правильно, – возвысил голос до отчетливых патетических нот Висенте, – что наши дети забыли, что такое порядок и послушание старшим? Что они, подражая ложным героям, огрызаются на родителей? Что они плохо учатся и бесцельно шляются по улицам?
Зал замер. Здесь все знали Висенте Маньяни, но таким его видели впервые.
– Людей убивают прямо на улицах, и полиция бессильна! – продолжал клеймить неведомых врагов общества направо и налево Висенте. – Причем в самой полиции процветают взятки! В суде правит бал коррупция! А в мэрии… да‑да, именно так – в мэрии царит равнодушие к самым насущным нуждам горожан!
Висенте прокашлялся и быстро оглядел зал. Кое‑кто в толпе уже тянул руку, но Висенте знал, о чем его пытаются спросить.
– Тут некоторые, наслушавшись откровений побывавшей в руках у колумбийского хулиганья несчастной и, наверное, гм, не вполне здоровой домохозяйки, наверняка хотят спросить, а правда ли то, о чем она сказала?
Зал замер, и Висенте, выдерживая паузу, обвел его внимательным взглядом.
– Что ж… я отвечу. К сожалению, неправда.
Потому что только твердая рука и пламенное сердце истинного патриота способны разрушить эту порочную систему. Но, увы, у меня нет ни столько власти, ни столько возможностей, сколько мне приписали…
Висенте снова обвел зал взглядом и вдруг тепло улыбнулся.
– Но и власть, и возможности могут появиться. Если мне поможете вы.

***

Салли не был в этом зале, но программное выступление нового вице‑мэра столько раз транслировали по телевидению и цитировали в газетах, что однажды и он узнал о нем. Шевеля губами, он по слогам проговорил его целиком и в целом одобрил.
И только одно неприятно задело Салли – те места, что касались призывов найти и страшно покарать убийцу. Они словно не видели ни оставляемой им священной книги, открытой на самых простых и понятных главах, ни того, что он карает лишь тех, кто согрешил перед господом.
Салли прочитал подпись под выступлением и, следуя новому способу доискаться до правды, начал думать по цепочке – звено за звеном. И спустя почти сутки все понял: газеты лишь передали то, что сказал вице‑мэр.
Источник процветающего в этом городе сопротивления воле господней был найден.

***

Бергман сопротивлялся инициативам Висенте изо всех сил, но итальянец знал, что делает. Уже на второй день после своего выступления он выложил на стол Бергману длиннющий список полуподпольных, а то и вовсе криминальных точек Карл оса Эгуэрро.
– Смотри, Тедди, какой подарочек я тебе принес, – усмехнулся он и приятельски потрепал начальника полиции за плечо. – Только не говори, что это не годится. У меня информация проверена; проколов не бывает – не то, что в полиции.
Бергман взял список и поднес к глазам. Кое‑что отсюда ему было известно: с десяток притонов он зачищал самолично, но притоны снова вырастали, словно трава после сезона дождей.
– Вы считаете, на это стоит сейчас тратить силы? – поинтересовался он.
– А на что же еще и должен тратить свои силы начальник полиции?! – картинно изумился Висенте.
– Колумбийцы в последнее время притихли, а у меня маньяк еще не пойман, – вздохнул Бергман.
– Ах, Тедди, Тедди… – усмехнулся вице‑мэр. – Когда вы научитесь думать? Неужели вам до сих пор не ясно, что весь криминал в этом городе завязан на колумбийскую мафию? Смотрите в корень, Тедди, а если не получается, обратитесь ко мне: я и разъясню, и помогу.

***

Спустя несколько дней Висенте Маньяни добился своего, и Бергман объявил о начале операции «Сеть‑2». День и ночь копы трясли притоны и бордели; день и ночь склад вещдоков пополнялся все новыми и новыми доказательствами роковой роли колумбийской диаспоры в жизни города, а камеры заполнялись проститутками, сутенерами и наркодилерами, а Висенте Маньяни все подкидывал и подкидывал «дровишек в огонь».
Немолодой, но все еще энергичный вице‑мэр целыми днями ездил по городу и встречался со всеми, кто имел хоть какой‑нибудь вес. Он переговорил с членами клуба жен полицейских, и уже на следующее утро уставшие от вечных сплетен и совместного поедания тортов домохозяйки развернули широкомасштабную акцию «домохозяйки против преступности и криминала». Он посетил директора школы, и бездействовавшая несколько лет подряд организация бойскаутов возродилась буквально в течение недели.
Пожалуй, именно на бойскаутов Висенте Маньяни и рассчитывал более всего. Нет, в целом полиция управлялась, а туда, где прищемить Карлосу хвост по закону не получалось, вице‑мэр посылал во внеурочное время Джимми Дженкинса и еще четверых столь же крепко подвязанных к семье Маньяни копов. Но именно бойскауты – возглавляемые любимыми внуками Висенте спаянные полувоенной дисциплиной и при этом свободные от условностей мальчишки должны были, по замыслу вице‑мэра, выполнять главную функцию – ушей, глаз, а главное, молодого, сильного и пламенного сердца всей операции.
И дело пошло. Маленький заштатный городок, уже и забывший, что эта страна когда‑то была великой, словно проснулся и сразу же зажил здоровой, осмысленной, наполненной событиями жизнью.

***

С того дня, когда Нэнси привезли домой в полицейской машине, Джимми как подменили. Его некогда живой, наполненный болью и страхом, взгляд словно остановился на одной точке, а сами глаза буквально остекленели! Он стал пропадать по ночам, порой возвращаясь лишь под утро, пропахшим чужой кровью и чужим страхом, а его походка стала тяжелой и даже величественной – как в дни молодости.
И все‑таки это не был прежний Джимми. Нэнси приглядывалась к нему день за днем и как‑то однажды поняла, что страх никуда не делся, и он все еще правит бал; более того, он достиг таких размеров, что просто вытолкнул самого Джимми почти за пределы жизни – в полное отчаяние!
Не лучше обстояло дело и с Рональдом. Не без помощи матери отвоевавший свою самостоятельность у братьев Маньяни мальчишка однажды вернулся из школы с бойскаутской нашивкой в виде американского флага на рукаве – гордый и невероятно самодовольный. Вот только глаза… они у Рональда менялись каждый день.
Да, сначала Рональд был горд, почти счастлив и несколько вечеров кряду тараторил о том, как они с мальчишками помогали полиции выслеживать тайные лежбища всяких там «латинос». Затем рассказы прекратились, а его взгляд стал излучать какое‑то смутное беспокойство. Затем – почти панику…
Нэнси забеспокоилась и однажды отправилась в школу. Прошла в столь знакомую ей канцелярию, ожидая директора, принялась читать вывешенные на огромной доске объявления и вдруг все поняла. Командиром отряда, в котором был записан ее сын, числился Рикардо Маньяни.
Она дождалась директора, попыталась вызвать его на серьезный разговор, но тот и сам сразу же напомнил Нэнси ее сына и мужа – глаза стеклянные, уголки рта до отказа опущены вниз, голос напряженный, и в каждом движении, каждом жесте – паника.
– Не вижу причин для опасений, – отчаянно мотал директор головой. – Школа должна воспитывать настоящих граждан своей страны, и Рикардо Маньяни, я бы сказал, образец будущего гражданина отечества!
– С каких это пор? – наливаясь холодной яростью, поинтересовалась Нэнси. – Уж не с тех ли, как Висенте Маньяни стал…
– Вот только не надо этих ваших грязных намеков! – почти взвизгнул директор. – Вы, видно, уже забыли, как ваш собственный сын едва не вылетел из школы!
– Нет, – мотнула головой Нэнси. – Я ничего не забыла.
А тем же вечером она поймала себя на отчаянном желании спуститься в подвал и вытащить из картонной коробки столь хорошо зарекомендовавшую себя, безотказную «беретту».
«Бред! – остановила она себя. – Ты не должна все решать вот так! Ты ничего этим не изменишь!»
А потом она снова увидела глаза вернувшегося из школы сына и поняла, что если она не сделает хоть что‑нибудь, дело неизбежно закончится «береттой». И на следующее утро Нэнси Дженкинс, предварительно созвонившись с прокурором и буквально вымолив у него дозволение съездить в Хьюстон для терапевтического сеанса, открывала дверь роскошного псевдовикторианского кабинета мистера Скотта Левадовски.

***

Психотерапевт окинул нежданную пациентку внимательным холодным взглядом и сухим жестом предложил занять кушетку.
– Рассказывайте.
– Мне хочется убить, – глухо произнесла Нэнси.
Левадовски поджал губы и скрестил руки на груди.
– Дальше.
– Я понимаю, что это не выход, но ничего другого в голову не приходит.
– А, собственно, что вас не устраивает, – с легким раздражением поинтересовался доктор. – Стирка, необходимость ежедневно готовить… может быть, секс? Что именно?
– Мне не нравятся мои мужчины, – заявила Нэнси. – Их сумели запугать.
– Кто?
Нэнси задумалась.
– Раньше я бы сказала, что это работа нашего вице‑мэра… Висенте Маньяни…
Скотт Левадовски заинтересованно изогнул бровь. Миссис… как ее… Дженкинс была уже третьей пациенткой, упомянувшей это имя, с тем лишь отличием, что две предыдущие пытались при помощи психотерапии избавиться от навязчивого желания немедленно совокупиться с красиво седеющим, статным и мужественным политиком.
– Вы завидуете его мужской силе?
Даже в полумраке кабинета было видно, как густо покраснела Нэнси Дженкинс.
– При чем здесь это? Просто я хотела бы его убить…
– Я и говорю, – с энтузиазмом подхватил и принялся развивать эту идею терапевт. – Вы не желаете терпеть вокруг себя никого, кто мужественнее вас. Так, Нэнси?
– Н‑нет! – замотала пациентка головой.
– Но ведь у вас нет фаллоса, Нэнси! – с внезапно прорезавшимся отчаянием в голосе оборвал ее доктор. – Очнитесь! Примите реальность такой, какова она есть! Вы не можете и не должны конкурировать с мужчинами за власть! Вы – другая!
Нэнси удивленно открыла глаза.
– Погодите, мистер Левадовски, вы меня совершенно не поняли. Я не хочу ни с кем конкурировать. Я просто хочу, чтобы все вокруг меня было правильно.
– То есть так, как нравится вам? – развивая ее мысль, издевательски усмехнулся Левадовски.
– А что плохого в том, что я не хочу видеть своих мужчин тряпками?
– А то, – процедил сквозь зубы Левадовски, – что это не ваше бабье дело. Это они должны решать, какими им быть, а не вы. Вам бы понравилось, если бы вам диктовали, какой вам быть?
– И что мне теперь делать? – ошеломленная таким поворотом логики, спросила Нэнси.
Доктор тяжело вздохнул, принялся ходить по кабинету и наконец остановился напротив кушетки с замершей в ожидании совета пациенткой.
– Смиритесь, миссис Дженкинс. Примите жизнь такой, какая она есть. И ради всего святого, что у вас еще осталось, не пытайтесь сражаться за правильное мироустройство наравне с мужчинами, – предоставьте это им. Ваше дело – обеспечивать порядок в тылу. Хороший ужин, приятная улыбка, теплая постель – вот ваша естественная природная функция!
Нэнси на секунду ушла в себя и тут же решительно возразила:
– В таком случае пусть и они выполняют свою природную функцию!
– То есть? Что вы имеете в виду? Постель?
– Пусть они перестанут бояться. Пусть посмотрят своему страху в лицо! Вы же сами мне это говорили, доктор!
Левадовски невесело усмехнулся.
– Человек всегда жил в страхе, миссис Дженкинс, – покачал он головой. – Все общество зиждется на страхе. И не вам это менять.

***

Всю правоту доктора Левадовски Нэнси поняла уже по дороге домой. Правда, после проведенной терапевтом заключительной суггестической процедуры ее жутко клонило в сон, однако главного, усвоенного ею на сегодняшнем сеансе, Нэнси держалась цепко.
«Все общество зиждется на страхе… – время от времени само собой всплывало в голове… – все общество…»
Пожалуй, так оно и было. Женщины из клуба, бессменным членом которого она состояла вот уже тринадцать лет, только и жили тем, что постоянно пугали друг дружку слухами, а то и откровенными домыслами. Аптеки зарабатывали на страхе болезней и смерти; оружейные магазины – на страхе ограблений и изнасилований; страховые компании на страхе аварий, пожаров, наводнений и потери работоспособности; полицейское управление, в котором трудился Джимми, питалось ужасом горожан перед бесконтрольным ростом преступности; профсоюзы – страхом увольнения; Голливуд – очередными видеомонстрами – бог мой! – кто только на страхе не зарабатывал!
Нэнси с трудом разомкнула слипающиеся после целебного сеанса веки. Наверное, и впрямь лучше было с этим смириться. Даже сам господин президент нет‑нет да и пугал конгресс этими безбожными, вооруженными до зубов ядерным оружием русскими.
А не будь страха? Что было бы тогда?
Нэнси тряхнула головой и поняла, что этот вопрос почти неразрешим. Чего ни коснись, в основе лежал человеческий страх – перед зимой и перед банковским кризисом, перед безработицей и хлынувшими в страну латиноамериканцами… Только страхом и двигалась почти вся экономика, и публика жадно глотала новые порции ужаса, газеты и масса телеканалов его тиражировали, эксперты и социологи авторитетно раскладывали, чего и почему следует бояться больше, а такие, как Висенте Маньяни, указывали с высоты своего положения, на чем следует и на чем не следует заострять внимание экспертам. Просто потому, что за каждым человеческим страхом стоят чьи‑то деньги.
Нэнси заехала в свой двор, остановила машину у гаража и, словно зомби, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, прошла в дом. Глянула на замерших у телевизора Джимми и Рональда, машинально обняла подбежавшую Энни и вдруг остро осознала, что прежняя жизнь бесповоротно закончилась.
Она уже не умела бояться так, как они, – истово, с полной самоотдачей, а потому просто выпадала за пределы их жизни, а значит, и за пределы семьи. Да и за пределы жизни вообще. Цепляться было не за что – настолько, что, казалось, прими господь решение забрать Нэнси прямо сейчас, ей нечего было бы возразить.

***

Салли видел, как она проехала мимо его заправки – сначала в сторону Хьюстона – естественно, в сопровождении полицейской машины, а затем и обратно – тоже с эскортом. Но теперь он никуда не торопился. Салли знал, где эта шлюха живет, и мог подготовиться к исполнению предначертанного господом более чем основательно.
А потому после окончания смены он спокойно подмел площадки, перепроверил свое снаряжение, еще раз опробовал на куске сосновой доски новенькое, сверкающее никелем шило, поужинал, а когда стемнело, заправился хозяйским бензином и выехал в город. Поставил автофургон подальше от ее дома и пешком, неторопливо обошел окружающую сад изгородь. Было только одно место, где он мог проскользнуть в дом, не замеченный копами, и оно было здесь.
Салли огляделся по сторонам, но в такой кромешной тьме уже на расстоянии в полсотни футов что‑либо разглядеть оказалось почти невозможно. И тогда он пригнул голову, скользнул через отверстие в ограде и в считанные секунды, обливаясь потом, был уже у приоткрытого окна веранды. Изнутри пахло молоком, старой кожей и давно обжитым домом, отчего по всему телу Салли пошла теплая, уютная волна.
Он осторожно потянул раму на себя, и та, даже не скрипнув, распахнулась настежь, как даже не скрипнул и пол, когда он перевалился через подоконник. И спустя три‑четыре минуты, когда глаза привыкли к темноте, Салли, осторожно ступая по мягкому, пятнистому ковру, прошел в кухню, оттуда в холл и уже оттуда, старательно прижимая ручку, чтобы она не щелкнула, заглянул в первую дверь.
Это была детская спальня. Справа у стены мирно посапывала девчонка лет восьми‑девяти, а слева, у окна – мальчишка‑подросток.
По щеке Салли сбежала непрошеная слеза. У него никогда не было своей комнаты.
– Шлюха… – вполголоса пробормотал он, шмыгнул носом и вышел. Огляделся по сторонам и подумал, что родительская спальня должна быть на втором этаже. Не мешкая, прокрался к лестнице и медленно, осторожно ступая по гулким деревянным ступеням, одну за одной преодолел их все. Позволяя сердцу успокоиться, переждал пару минут и все так же осторожно повернул округлую ручку. Потянул дверь на себя и, преодолевая наплывающие на глаза разноцветные круги и легкое покалывание во всем теле, замер.
Супружеская кровать – огромная, как в кино, стояла прямо посреди комнаты. Салли судорожно сунул руку в карман и после секундного размышления вытащил бритву. Он вовсе не был уверен, что с ее мужем будет легко справиться. Сделал шажок вперед и счастливо разулыбался – муж, вероятно, был на службе, и она в кровати лежала одна.
Его мама тоже чаще всего спала одна – если не брала к себе его. Нет, иногда, конечно, мужчины приходили, но ни один так и не оказался для нее хоть сколько‑нибудь подходящей парой. Кто‑то через две‑три недели начинал чувствовать себя хозяином в доме и мгновенно с треском вылетал; кто‑то – напротив – оказывался слишком нерешителен и тоже исчезал – еще быстрее.
Прогоняя нахлынувшие воспоминания, Салли тряхнул головой и заставил себя сделать еще один… два… а теперь уже и три шага. Наклонился над пышной белеющей в темноте подушкой, занес бритву над головой, осторожно потянул одеяло в сторону и обомлел.
В кровати лежал мужик!
По спине у Салли промчался ледяной вихрь. Он растерянно оглянулся по сторонам, так, словно ожидал увидеть ее выглядывающей из бельевого шкафа, не без труда взял себя в руки и, тяжело дыша, задом, не отводя глаз от кровати, вышел из спальни.
«Туалет… – понял он. – Или ванная… надо проверить там!» Жадно огляделся, тут же обнаружил обе, едва подсвеченные ночником, двери и замер.
Некоторое время Салли так и стоял в растерянности. Если она успеет вскрикнуть, проснется и выскочит этот мужик, а если начать с мужика, она может услышать возню. Но в висках вовсю пульсировала кровь, изображение в глазах двоилось, и он понял, что господь уже снисходит на него, а значит, далее ждать нельзя, и потянул первую дверь на себя.
Это оказался туалет. И он был пуст.
Салли переместился к ванной. Осторожно повернул ручку, открыл и обомлел. Ванная тоже была пуста.
«Господи! – взмолился он и, утирая взмокший лоб рукавом, попытался понять, что это значит. – Где ты, тварь?!»
И тогда внизу раздался невнятный шум.
Салли вздрогнул и торопливо, порой забывая про осторожность, почти скатился вниз по лестнице, еще раз оглядел холл и только тогда заметил, что дверь под лестницей, видимо, ведущая в подвал, приоткрыта. Более того, оттуда даже бил неяркий свет!
С плеч словно упала гора. Если она в подвале, лежащий в огромной кровати муж даже ничего не услышит. Салли втянул через ноздри пропитанный запахом кожи и молока воздух, собрался с силами, но едва шагнул вперед, как в подвале раздались шаги.
Салли панически огляделся. Эта шлюха определенно поднималась по лестнице сюда, в холл, но здесь, наверху, в нескольких метрах от супружеской спальни, его шансы сделать все тихо и незаметно были катастрофически малы.
«Надо было его зарезать!» – запоздало подумал он и прижался к стене.
Ведущая дверь открылась, Салли приготовился к прыжку… и тут его сердце гулко стукнуло и провалилось куда‑то вниз. Подсвеченная идущим снизу электрическим светом, одетая во все черное, эта тварь стояла в дверном проеме, и в ее руке матово поблескивал небольшой черный пистолет, направленный прямо в него.
«Господи, нет!» – отшатнулся Салли.
И тогда шлюха тяжело вздохнула, щелкнула выключателем, и наступила темнота.
Салли моргнул. Не слишком отчетливо, но он видел ее движущийся мимо темный силуэт, он видел, как она прошла к окну и со стуком закрыла раму, но решиться и напасть прямо сейчас так и не смог. Пистолет, который эта гадина держала в руках, однозначно делал перевес в силах не в его пользу.
А потом она двинулась мимо него в другую сторону, и ее силуэт стал расплываться в темноте, а мягкие шаги стали еще тише, и Салли вдруг услышал, как гулко хлопнула входная дверь.
Он рванулся за ней. Подергал ручку – бесполезно! Кинулся к окну, не без труда нащупал щеколду, распахнул раму, почти не осторожничая, вывалился наружу и замер. Она была где‑то здесь, в саду, но Салли ее не слышал – мешала бешено стучащая в висках кровь.
«Тварь!» – он тихонько, в полуприсядь двинулся вдоль стены дома, отметил хрустнувшие вдалеке кусты и все понял: она выбиралась из собственного дома тем же путем, которым пришел сюда он сам.

***

Салли пытался настичь ее трижды: в темной глухой аллее сразу у дома, затем в небольшом парке возле телефонной станции и в последний раз, уже совсем отчаявшись, прямо посреди широкой центральной улицы. Но каждый раз дьявол словно отводил его руку, изобретая очередное препятствие: скользнувшую прямо перед Салли крупную черную кошку, заверещавшую совсем неподалеку полицейскую машину и в конце – внезапно охвативший Салли и совершенно необъяснимый приступ нерешительности. А потом она практически перешла на бег, и он сунул бритву в карман и теперь уже думал лишь о том, как бы не отстать.
И только в самом центре города эта шлюха замедлила шаг и юркнула в маленькую аллейку, ведущую куда‑то на задворки городского муниципалитета. Салли огляделся, стараясь не отстать, но и не выдать себя, рванул за ней и с некоторой оторопью обнаружил, что находится в лабиринте старых, выветрившихся от времени стен и уползающих ввысь, на крыши, толстых, с руку, корявых стволов винограда.
Наверное, ему все‑таки помогал сам господь. Она совершенно исчезала несчетное количество раз, и всякий раз он брал верный след и спустя три‑четыре десятка шагов начинал слышать где‑то впереди ее прерывистое дыхание. А потом лабиринт как‑то сразу превратился в тупик, и его сердце заколотилось громко и сильно, а в животе появился, да так и застыл горячий комок. Эта шлюха стояла в самом конце тупика спиной к нему, совершенно не ощущая, что ее земные дни уже сочтены.
Салли подобрался и, на ходу доставая и открывая остро отточенную бритву, медленно двинулся вперед. Он прекрасно помнил, что у нее пистолет, но в своих силах был уверен. А когда между ними осталось буквально два десятка футов, что‑то металлически громыхнуло, и он на секунду оторопел, а она, рывком открыв ржавым голосом заскрежетавшую дверь, словно провалилась в открывшийся темный проем.

***

Только решившись на это, Нэнси поняла, какую же огромную власть все еще имеет над ее телом страх. Всю дорогу до мэрии ее колени дрожали, ноги пытались отказать, а сердце колотилось так сильно, что готово было выскочить из груди.
А когда она стала вскрывать старый, насквозь проржавевший навесной замок на ведущей в бывшие торговые склады двери, ее страх достиг такого накала, что Нэнси совершенно взмокла, и более того, ей даже стало казаться, что за ней следят, – там, сзади.
Лишь с немалым трудом Нэнси преодолела маниакальное желание обернуться и заставила себя нырнуть в кромешную тьму старого сырого коридора. Держась рукой за осыпающуюся кирпичную стену и собирая лицом бесчисленные волокна паутины, стремительно прошла около полусотни футов и, едва не повизгивая от поднимающего волосы на затылке дыбом ужаса, выскочила на той стороне прохода. Огляделась и поняла, что вышла ровно туда, куда рассчитывала, – к старым складам. Отсюда до хозяйственных помещений мэрии было рукой подать. Но вот ноги почти не держали.
Нэнси перевела дух и, не давая себе раскисать, пошатываясь из стороны в сторону, побежала вдоль облупленных деревянных ворот. Пробралась через затянутый ржавой колючей проволокой пролом в стене и, прижавшись спиной к стене и снова собрав безмерное количество паутины, ежась от омерзения, пробралась на зады мэрии.
Однако до окон оказалось намного выше, чем она думала. И тогда Нэнси подтащила к стене гулко загрохотавшую ржавую бочку из‑под мазута, забралась на нее и, зажмурившись, ударила в окно локтем.
Черное от грязи старое стекло не зазвенело и даже не хрустнуло; оно словно несильно кашлянуло и вывалилось из черной от времени деревянной рамы, так что она даже суеверно подумала, что уж больно все легко ей дается, – не к добру.
Но останавливаться было поздно, и Нэнси уцепилась за хрустнувшую раму руками, подтянулась и протиснулась внутрь. Некоторое время привыкала к темноте, затем некоторое время пробиралась длинным коридором, пока не поняла, что более никаких препятствий нет и она всего‑то в двух десятках шагов от приемной вице‑мэра города и главного виновника всех ее бед Висенте Маньяни.
Нэнси попыталась перевести дух. Однако с каждой секундой ее сердце колотилось все сильнее, колени становились все слабее. Она стиснула зубы и заставила себя сдвинуться с места и пойти по устланной ковром лестнице наверх. Тронула нужную дверь и… обнаружила, что она заперта!
Внутри все опустилось. Она специально, несколько дней кряду звонила вице‑мэру, вычисляя график его работы, и совершенно точно выяснила: раньше полуночи он из кабинета не выходит! Но сегодня, судя по всему, был день‑исключение.
Нэнси понурилась и прижалась горячим лбом к прохладной, обитой хорошей кожей двери. И ровно в тот момент, когда она признала, что придется возвращаться ни с чем, в гулком, пустом коридоре послышались мягкие и одновременно тяжелые шаги.

***

Салли следовал за ней, как тень за своим хозяином, отставая от силы на сотню футов. Касаясь осыпающихся кирпичей рукой, он прошел по узкому, заплетенному паутиной коридору, внезапно оказался у ряда старых деревянных ворот, не без труда продрался сквозь ржавую колючую проволоку, забрался на гулко отозвавшуюся старую бочку из‑под мазута и, едва не вывернув сгнившую раму, ввалился в темноту. Наугад побрел вперед и вдруг обнаружил, что находится возле устланной ковром лестницы.
Салли огляделся, интуитивно почуял, что здесь ее нет, и, тяжело дыша, поднялся на второй этаж. В глазах плыли разноцветные красные и зеленые пятна, но Салли был счастлив. Он знал, что эта шлюха здесь и деваться ей решительно некуда.

***

Едва услышав эти шаги, Нэнси прижалась к стене и потянулась к сунутому за пояс пистолету, но в последний момент дрогнула и начала отступать назад, к туалетам. И едва она коснулась двери с двумя нулями вместо таблички, как из‑за угла показался человек.
Он шел прямо на нее – медленно и уверенно. Прошел примерно половину пути, а затем плавно повернул и толкнул одну из дверей. И ровно в тот миг, когда ярко брызнувший из дверного проема электрический свет выхватил из темноты его фигуру, Нэнси осознала, как ей повезло. Нет, это не был Висенте Маньяни; это был сам глава города Хьюго Тревис.
«Ну, вот и все… – скользнула у Нэнси ясная в своей безысходности мысль. – Сейчас все и решится!»

***

Когда она вошла в его кабинет, Хьюго Тревис растерянно листал положенные ему на стол Бергманом полицейские сводки. Статистика была красноречивой: Висенте Маньяни активно вытеснял из всех мыслимых полукриминальных сфер всех, до кого мог дотянуться. И, естественно, подгребал освободившиеся ниши под себя.
Так, арестовав при помощи Бергмана всю верхушку местной кубинской диаспоры, Висенте послал во Флориду своего, достаточно толкового, надо сказать, племянника Адельберто Маньяни, и уже через две недели поставленные в безвыходное положение кубинцы сбывали контрабанду исключительно итальянцам.
Почти то же произошло и с занятыми на поденной работе у фермеров пуэрториканцами. В считанные дни Висенте сменил практически всю головку профсоюзов сельскохозяйственных рабочих, и вскоре учетом и распределением дешевых рабочих рук, а заодно и активной социальной защитой малообразованных пуэрториканцев занимался двоюродный брат Висенте – Лайонел Маньяни.
И только с колумбийцами у нового вице‑мэра ничего не выходило. Карлос ушел в глухое подполье, но руководил оттуда решительно и быстро, не выпуская из рук ни местного рынка проституции, ни тем более положения посредника на оптовой торговле кокаином.
«Черт! – еще подумал над этой страницей доклада Тревис. – Похоже, не видать мне почетной старости… эти Маньяни точно накликают на меня беду…»
И в этот момент вошла она.
– Миссис Дженкинс? – оторопел глава города. – А вы здесь что… – и тут же увидел в ее руках пистолет.
– Как дела, мистер Тревис? – дрогнувшим голосом поинтересовалась Нэнси.
– Спасибо… – чуть не подавился мэр, – ничего.
– А я вот шла к Висенте Маньяни… – неловко улыбаясь, пожала плечами женщина. – А тут вижу – вы…
Тревис покосился на подрагивающий в узкой руке пистолет и до странности осипшим голосом выдавил:
– А… это зачем?
Нэнси вдруг прислушалась к чему‑то в коридоре, быстро оглянулась назад и аккуратно прикрыла за собой дверь кабинета.
– Средство убеждения. Если не будет получаться…
«Черт! Она – сумасшедшая!» – понял мэр и только теперь вспомнил о спрятанной под столом «тревожной» кнопке. Но нажать ее пока не решался. Нэнси перекрывала собой вход, и даже если полиция приедет, уж два‑то выстрела сделать она точно успеет.
– И в чем вы хотите меня убедить? – прокашлявшись, поинтересовался он и тут же понял, какую ошибку совершает. – То есть… я хотел сказать… спросить… в чем вы хотели убедить Висенте?
Нэнси поморщилась.
– Мне не нравится то, что происходит в городе, мистер Тревис. Мне, например, не нравится то, что вы убили этого журналиста.
– Я? – оторопел мэр.
– Не вы лично, – сразу же поправилась женщина и вдруг задумалась, – хотя, наверное, и вы… тоже.
По щеке мэра скатилась крупная холодная капля.
– Господи! О чем вы говорите, Нэнси?! У вас же у самой муж в полиции работает! И вы прекрасно знаете, мы здесь все ночами не спим, убийцу Марвина Гесселя ищем… Что, вы думаете, я в такой час на работе делаю? Вот, видите?! – он приподнял над столом стопку бумаг. – Знаете, что это? Полицейский доклад!
Нэнси недоверчиво покачала головой.
– Вы сеете страх, мистер Тревис.
Мэр оторопело моргнул, вытащил платок ивытер совершенно уже мокрое лицо.
– Не понял…
– Вы помогаете вашему помощнику Висенте сеять страх, и все только ради того, чтобы спихнуть ему акции своих проклятых фабрик.
– Господи! Да откуда вы это взяли? – начал обороняться Тревис и подумал, что кнопку придется нажимать – рано или поздно. Сдвинул колено в сторону и… не решился.
– У меня есть написанный Висенте Маньяни план, и уж поверьте, я знаю почерк Висенте, – пожала эта психованная плечами. – А кроме того, я знаю этот город. Но главное, я знаю вас, мистер Тревис.
– И что?
– Вы слабый и не очень хороший человек, сэр, – печально улыбнулась Нэнси. – И еще вы очень, очень боитесь Висенте Маньяни…
Мэр нервно прикрыл мокрое лицо руками, затем отнял их, вздохнул, откинулся на спинку кресла, но долго так усидеть не смог и снова подался вперед.
– Все не так, миссис Дженкинс. Уверяю вас.
– Да, – поджав губы, скорбно покачала головой психопатка. – Вы очень его боитесь, но от этого плохо не только вам – всем.
Мэр болезненно застонал и вдруг понял, что на это надо и давить.
– Хорошо, – опустил он глаза в стол. – Я действительно стал жертвой обстоятельств, и мне действительно очень, очень нужно продать эти фабрики семейству Маньяни.
– И вы боитесь Маньяни, – добавила Нэнси. «Черт!» – мысленно ругнулся Тревис и пошел ва‑банк.
– Да. Я боюсь Маньяни. И с этим ничего не поделать. Вы удовлетворены?
Женщина несколько удивленно кивнула.
– Пожалуй, да‑а…
Мэр приободрился.
– Тогда давайте прекратим этот почти бесполезный разговор, и вы пойдете к себе домой, а я – к себе.
– А город? – как‑то болезненно поинтересовалась она. – А что будет с городом?
– А что вам до города, Нэнси? – отмахнулся мэр. – У вас что, своих проблем не хватает?
Она мгновенно подобралась и посуровела.
– В этом городе работает мой муж. И учится мой сын. Точнее, даже не учится, а ходит в бойскаутах под началом братьев Маньяни.
Тревис уклончиво мотнул головой. Да, он помнил этих братьев – прямая дорога в детскую колонию… но что он мог поделать?
– А что я могу поделать, Нэнси? – уже теплее, без прежнего создававшего дистанцию между ними напряжения в голосе, спросил он.
– Увольте Висенте, – предложила Нэнси, – и все помаленьку наладится.
– Не могу, – мотнул головой мэр. – Слишком поздно.
И тогда ее глаза снова сверкнули металлом.
– Тогда вы преступник, мистер Тревис. И вас нужно остановить. Пока не поздно.
Тревис похолодел и понял, что тянуть дальше нельзя. Сдвинул ногу вправо до отказа и нажал коленом привинченную к боковине стола большую тревожную кнопку. А Нэнси вдруг на секунду углубилась в себя и, вздохнув, придвинула ближайший стул к себе и присела на краешек.
– Но я вам предлагаю другое, мистер Тревис, – тихо произнесла она.
– Что? – беспрерывно нажимая на кнопку, выдохнул мэр.
– Напишите явку с повинной.
– То есть? – поднял брови мэр, изо всех сил продолжая жать на кнопку.
– Обычную явку с повинной, – пожала плечами Нэнси. – И я думаю, что суд обязательно учтет это ваше добровольное признание.
«Дура!» – мысленно ругнулся мэр и нажал на кнопку еще раз. На пробных учениях первые полицейские появлялись в его кабинете через четверть минуты…
– Не жмите, – покачала головой сумасшедшая. – Бесполезно. Я оборвала провод.
– Как? – похолодел Тревис. – Откуда… вы знаете?
– Мой муж полицейский, и он тоже когда‑то вас охранял, – пожала она плечами и поправила направление ствола. – Так что лучше берите бумагу, ручку и начинайте писать – все, что знаете.
Мэр города устало откинулся на спинку кресла.
– А если я откажусь?
Нэнси на секунду ушла в себя.
– Наверное… да, пожалуй… тогда я вас убью.
Мэр посмотрел в ее ясные, холодные глаза и понял, что так оно и будет.

***

Ни один документ не давался Хьюго Тревису с таким трудом. Нет, поначалу он попытался схалтурить, но Нэнси, приняв бумагу и внимательно ее прочитав, покачала головой.
– Так не пойдет, сэр. Вы не написали почти ничего по существу.
Тревис вполголоса ругнулся и начал все заново. Мысленно прикидывая, что ей могло быть известно, он принялся излагать на бумаге улики против себя и Висенте, но только после четвертой попытки эта психованная дура удовлетворенно кивнула.
– Теперь вы были искренни.
– Я могу идти? – с надеждой поднял на нее глаза мэр.
Нэнси наставила на него ствол.
– Не сразу, сэр. Сначала я должна доставить ваше признание туда, куда вам до него не дотянуться.
Тревис недовольно крякнул.
– Будьте добры, подойдите к сейфу, – повела стволом в сторону массивного сейфа Нэнси.
Тревис с трудом поднялся из кресла и, чувствуя, как подрагивают уже немолодые колени, выполнил распоряжение. Нэнси удовлетворенно кивнула и медленно подошла ближе. Положила «беретту» на стол, вытащила из кармана черных трико полицейские наручники и застегнула один из браслетов за массивную Т‑образную рукоять сейфа. Проверила и осталась довольна – браслет не слетал.
– Вашу руку, сэр, – протянула она второй браслет мэру.
Тревис покосился на оставленный на столе черный вороненый ствол, затем глянул в ее стальные глаза… рисковать не хотелось.
– Ну?! – с угрозой напомнила о себе Нэнси. – Живее, мистер Тревис!
– Вам это с рук не сойдет, – покачал головой мэр и протянул руку вперед.
Браслет защелкнулся, и Нэнси приветливо улыбнулась.
– Никуда не уходите. Я думаю, что за три‑четыре часа я управлюсь и вернусь.
Она развернулась и, покачивая бедрами, двинулась к выходу, и мэр осознал, что еще никогда в жизни не чувствовал себя столь униженным.

***

Салли ждал в приемной, а потому слышал почти все, что происходило за дверью, и буквально исходил томлением. Господь отдавал ему в руки сразу двоих! И один из них был непосредственным начальником насквозь порочного Висенте Маньяни.
Поэтому, едва эта шлюха повернула дверную ручку, Салли отвел бритву назад и приготовился к прыжку. Но когда она распахнула дверь настежь, он едва не закричал от ярости – так ярко ударил свет по глазам!
В следующий миг уже было поздно. Господь не простил этого секундного замешательства, и Нэнси решительно хлопнула дверью и растворилась в мгновенно обвалившейся темноте.
Салли заметался. Теперь у него был выбор: она или он, и кого из них предпочесть, он решить не успевал. Ее шаги стали удаляться, и Салли поначалу едва не заскулил от невозможности этой ситуации, как вдруг его осенило: она ведь сама сказала, что вернется!
Полегчало сразу. Салли с некоторым сожалением дождался, когда ее шаги смолкнут, и приоткрыл дверь. Мэр города стоял возле сейфа, облокотившись на него плечом и закрывая свободной рукой лицо. Он явно был в отчаянии.

***

Хьюго Тревис и впрямь был в отчаянии. Конечно же, можно было закричать – дежурный офицер внизу наверняка услышит. Но мэра удерживала надежда что‑нибудь придумать без вмешательства полиции.
«Позвонить Висенте?»
Тревис отнял руку от лица, глянул на телефон, отметил, что тот слишком далеко, как, впрочем, и оставленный этой тварью на столе пистолет, как вдруг – боковым зрением – заметил какое‑то шевеление у двери. Тревис растерянно поднял глаза. В дверном проеме стоял плотный, невысокий и еще довольно молодой мужчина – волосы светлые и слипшиеся на лбу, глаза бегают… но главное, от всей его фигуры веяло чем‑то таким странным, что мэру сразу стало не по себе.
– Кто вы? – севшим голосом спросил он и тут же взял себя в руки и жестко распорядился: – Позовите офицера; он там, внизу.
Мужчина оглянулся на дверь, но выйти, чтобы позвать офицера, не спешил. Напротив, он взялся за ручку и плотно притворил дверь за собой.
– Я сначала хотел встретить мистера Висенте Маньяни, – глухо, как из бочки, произнес он…
«И этому кретину нужен Висенте!»
– И что? – уже раздражаясь, поинтересовался мэр.
– Его нет, – пожал плечами гость. – А потом я вспомнил, что мне говорил мистер Левадовски.
– Я же вам сказал, идите и позовите офицера! – яростно выкрикнул мэр.
Гость как не услышал.
– Мистер Левадовски сказал, что надо идти по цепочке… Но ведь над Висенте Маньяни стоите вы? Ведь так? Вы ведь здесь самый главный?
И тут до Тревиса начало доходить… внутри что‑то словно оборвалось, он похолодел, а остатки волос на его загривке начали медленно подыматься дыбом.
– Господи! – выдохнул он. – Кто вы?!
– Я не знаю, – пожал плечами гость и начал медленно приближаться. – Иногда мне кажется, что я ангел господен, а иногда…
– Не надо ко мне подходить! – забеспокоился Тревис. – И что это у вас в руке?!
– Это? – поднес руку к лицу, словно видя ее в первый раз, гость. – Бритва. Хорошая бритва. Немецкая.
Тревис в ужасе прижался к сейфу и вдруг почему‑то вспомнил этого журналиста на крыше собственной машины.
– Кстати… – как очнулся визитер и обвел кабинет ясным беспокойным взглядом. – У вас Библия есть?
– Есть… – совершенно сходя с ума от ужаса, выдохнул Тревис. – В столе…
– Спасибо, – кивнул гость, – а то я в этот раз как‑то оказался не готов…
– К чему? – почти неслышно произнес Тревис и почувствовал, как по его ногам течет горячая струя. – Господи, не надо! Не надо ко мне подходить!
Гость улыбнулся и подошел еще ближе, почти вплотную.
– Как приятно, – улыбнулся он. – Как приятно…
– Что приятно?!
– Вы один из немногих, кто поминает господа перед смертью, – совершенно удовлетворенно закивал гость и занес бритву над головой.
Тревис рванулся прочь, но поскользнулся в луже собственной мочи, и в следующий миг вскрикнул от боли и повис на прицепленном к ручке сейфа браслете. И тогда гость склонился над ним – почти лицом к лицу – и, наслаждаясь его страхом, стремительно провел бритвой вдоль пуговиц ослепительно белой рубашки – сверху вниз.

***

С мэром города Салли не торопился, ведь до прихода этой шлюхи было еще порядка трех‑четырех часов. Он аккуратно срезал с подрагивающего, агонизирующего тела всю одежду, пододвинул стул поближе и стал с интересом наблюдать.
У Салли вечно не хватало времени или терпения рассмотреть процесс умирания в деталях, а между тем это оказалось весьма интересным. Большое сильное тело Хьюго Тревиса расставалось с возможностью дышать, пить, есть и совокупляться крайне неохотно.
В общем‑то, он вел себя тихо. Салли почти сразу, как только Тревис попытался крикнуть, воткнул бритву в толстое, прикрытое вторым подбородком горло и, похоже, повредил голосовые связки. Но это мэра не убило.
Затем Салли расписал его живот добрыми двумя десятками порезов, однако, как бы сильно он ни бил, под кожей оказывался только жир, и мэр только растерянно и удивленно хлопал глазами и – жил.
Тогда Салли перерезал ему сухожилия на руках и ногах, а затем из любопытства весьма удачно для первого раза снял скальп. Однако залитый кровью мэр города только хрипел и продолжал смотреть на него загнанным болезненным взглядом коровы на скотобойне.
И вот тогда Салли брезгливо оттянул старому греховоднику мошонку и быстро, в один прием, оскопил его. Но и теперь мэр только выпустил разъехавшимся в разные стороны от пореза горлом два десятка больших кровавых пузырей.
Салли настолько увлекся, пытаясь угадать, на каком же этапе эта огромная туша испустит дух, что даже пропустил самому себе назначенное время, а когда глянул на часы, внутри у него екнуло. Эта шлюха нарушила свое обещание и, похоже, быть в назначенный срок, то есть к четырем‑пяти утра, не собиралась.
«И что дальше? – подумал он. – Что мне теперь с ними со всеми делать? Подскажи, господи!»
Но господь молчал.
Салли знал Библию совсем даже неплохо, но сейчас ему на ум приходила только история о плохой правительнице Иезавели, которую солдаты по прямому указанию господа выбросили из окна.
Он сунул руку в карман, отыскал ключик от стандартных полицейских наручников и отстегнул полумертвого мэра от сейфа. Не без труда подтащил огромное тело к окну и открыл обе рамы.
Солнце уже всходило над господней землей, и был этот желтый пустынный рассвет так божественно хорош, что у Салли защемило сердце. Господь явно радовался за него и прямо указывал, что все сделано верно.

***

Едва выбравшись из лабиринта старых зданий, Нэнси сообразила, что, во‑первых, она забыла «беретту» в кабинете на столе, а во‑вторых, что машины у нее нет, а возвращаться за ней домой немыслимо – ребята из охраны мгновенно сядут на хвост. И тогда, покружив с полчаса по городу, она все‑таки решилась вскрыть оставленный на улице без присмотра старенький «жук», закоротила провода зажигания и спустя два с лишним часа была уже в Сан‑Антонио. Опустила письмо в почтовый ящик и только тогда спохватилась и глянула на часы.
Черт!
Она опаздывала, и опаздывала серьезно.
Не мешкая ни секунды, Нэнси бросилась к машине и, выжимая все, что можно, пустилась в обратный путь. Но старая машина шла неохотно, так что когда она подъезжала к зданию мэрии, над городом уже стояло яркое утреннее солнце, но главное, вся площадка перед главным зданием города была битком забита полицейскими машинами.
«Вот и все, – поняла она. – Сейчас Тревис им все расскажет, и меня возьмут…»
На душе сразу полегчало, и она вдруг признала, что бесконечно устала от взятого на себя невыносимого бремени ответственности. Представила, как ее арестуют, отведут в камеру, и улыбнулась: впервые в жизни ей было глубоко наплевать, что по этому поводу скажут в клубе жен полицейских.

***

Обнаженное, изрезанное, окровавленное тело Хьюго Тревиса лежало на газоне под окнами собственного кабинета. Библия, само собой, валялась неподалеку. Бергман вздохнул и присел над трупом.
– Кто его нашел?
– Дежурный по муниципалитету лейтенант Коул, сэр! – с отчаянием в глазах выпалил и вытянулся в струнку стоящий неподалеку совсем еще юный полисмен.
Бергман вздохнул и сокрушенно покачал головой. Он хорошо представлял, сколь незавидное будущее ожидает теперь этого молоденького лейтенанта.
– Сочувствую, Коул, – пробормотал он и поднялся. – Как он проник в мэрию, выяснили?
– Так точно, сэр, – кивнул ему вечный дежурный по управлению Шеридан. – Через окошко на задах муниципалитета.
– А туда он как подошел? – оторопел Бергман.
– Через склады, – мрачно отозвался Шеридан. – И, судя по всему, так же и вышел.
– Экспертов пригласили?
– Уже работают.
Бергман покачал головой и отошел. Он отправил докладную о происходящем в городе в ФБР уже неделю назад, но Вашингтон отзываться на истошный вопль рядового начальника полицейского управления не спешил. Но теперь… теперь они точно приедут… хотя бы для того, чтобы выпить из него всю его кровь.
Рядом резко затормозила большая черная машина, и из нее вывалился вице‑мэр города Висенте Маньяни.
– Как он?! – подлетел Маньяни к трупу и сразу же все понял. – Мертв?
Бергман кивнул.
Маньяни досадливо цокнул языком.
– А я вам говорил, Бергман! – с раздражением произнес он. – Не надо цацкаться с этими колумбийцами! Порешительнее надо быть!
– А если это не колумбийцы? А если это все‑таки…
– Не порите чушь! – на полуслове оборвал его Висенте. – И учтите, Бергман, если вы и дальше будете так относиться к своим прямым обязанностям, я вас к такой матери выгоню! Мне в моей полиции ни на что не способные старые пердуны ни к чему!
Бергман вспыхнул, хотел послать этого дурака подальше и тут же осекся: с нынешнего дня, а точнее, с момента смерти прежнего мэра, единственным имеющим право исполнять обязанности главы города был его первый заместитель Висенте Маньяни.
– Вы все поняли, Бергман?! – вернул его в реальность Висенте.
– Да, сэр, – мрачно отозвался начальник полиции. – Я понял.

***

К десяти утра Джимми Дженкинс решился. Оставил машину и не без труда пробился через дежурного офицера в заваленный бумагами кабинет Бергмана.
– Разрешите обратиться.
– Да, Дженкинс, – кивнул Бергман. – Говорите.
Джимми секунду помялся и все‑таки выпалил:
– Я думаю, это все моя Нэнси сделала.
Бергман как‑то сразу почернел лицом.
– У вас есть основания… так считать?
Джимми поджал губы и кивнул.
– Ее «беретты» я на своем месте давненько не вижу. Да и дома она сегодня снова не ночевала.
Бергман с явным облегчением улыбнулся.
– Продолжайте, Дженкинс…
– И это… она в последнее время вообще какая‑то ненормальная! То дурацкие вопросы задает, то…
– Стоп‑стоп! – оборвал подчиненного Бергман. – Какие вопросы?
Джимми смутился.
– Да так… дурацкие…
Бергман медленно, с какой‑то угрозой поднялся из‑за стола.
– Начали, Дженкинс, так говорите.
Джимми потупился.
– Она… спрашивает… чего я боюсь… – чуть ли не по слогам процедил он.
– А чего вы боитесь? – наклонил голову Бергман.
В глазах у Джимми мелькнуло отчаяние.
– А какое отношение это имеет…
– Самое прямое, Дженкинс, – брезгливо оттопырив губы, подошел к нему начальник полиции. – Ты ведь на Маньяни работаешь? Так?
Джимми побледнел.
– И, как я теперь понимаю, давненько работаешь… – попытался заглянуть ему в глаза Бергман. – Лет восемь, не меньше.
– У вас нет доказательств, – буркнул Джимми, но глаза на шефа поднять не рисковал.
– Разумеется, нет, – на удивление легко согласился с подчиненным начальник полиции. – Но знаешь, чего мне жаль больше всего?
Джимми молчал.
– Не того, что ты восемь лет служебные сведения клану Маньяни передавал, и даже не того, что честь полицейского все это время позорил… – Бергман перевел дух. – Больше всего мне досадно, что такая классная баба с таким ублюдком, как ты, связалась. Ни ей жизни, ни тебе.
Джимми ошарашенно молчал.
– Я знаю, что у твоей супруги не все с головой в порядке, – отойдя в сторону и закурив, задумчиво продолжил Бергман. – И что дома она сегодня не ночевала, знаю, и что в Сан‑Антонио зачем‑то ездила, тоже в курсе… Вот только мэра убила не она, будь уверен. А теперь пошел вон.

***

Агенты ФБР прибыли на следующий день – спецрейсом из Вашингтона – и первым делом отобрали у Бергмана дело и заново в спринтерском темпе допросили всех мыслимых свидетелей. Но Бергман глубоко сомневался, что им удалось понять больше, чем ему.
Да, большей частью неведомый убийца вроде бы как убирал тех, кто так или иначе связан с итальянцами. Но тот же зарезанный и распятый на крыше собственного автомобиля Марвин Гессель напрочь опровергал это предположение. Собственный корреспондент девятого телеканала прибыл в город как раз для того, чтобы нанести решающий удар именно по итальянской диаспоре города. Да и колумбийцев от «Библейского потрошителя», как его не в меру поэтично окрестили фэбээровцы, пострадало немало.
Вторым, вполне разумным предположением было противоположное: в убийствах заинтересован Висенте Маньяни, достигший на этой волне всех мыслимых высот. Но и здесь не сходилось почти ничего. Да, у Висенте был интерес подгрести кое‑кого под себя, и полицейская истерия немало этому способствовала. Но и только; убивать Хьюго Тревиса – человека, беспрекословно, шаг за шагом ведущего Висенте к высотам легальной власти, клану Маньяни никакого смысла не было.
Не дала следствию ничего экстраординарного и эта психопатка Нэнси Дженкинс. Да, она призналась в том, что проникла в служебное помещение оружейного магазина с целью ограбления и, более того, она взяла на себя и погром итальянского офиса, и нападение на мэра города и даже стрельбу в эксгибициониста Тальбота и злоумышленный обман некоего Арчи из казино при мотеле, но все это больше походило на самооговор.
Висенте Маньяни в очередной раз категорически опроверг домыслы о том, что хранил в сейфе магазина восемьдесят тысяч долларов и какие‑то мифические черновики. За погром офиса давно уже отбывали наказание трое широко известных в городе хулиганов, а Тальбот на очной ставке с Нэнси Дженкинс прямо заявил, что женщина, стрелявшая в него, была и ростом повыше, и в плечах пошире. Да и сказать внятно, куда делись наручники и «беретта», с которыми Нэнси Дженкинс якобы заходила в кабинет Хьюго Тревиса, внятно объяснить она так и не смогла.
Нет, наручники в кабинете определенно были: их следы на кисти покойного виднелись отчетливо, но беда в том, что в день убийства мэра, уже к восьми утра, об этих наручниках знала едва ли не половина города. Да и множество отпечатков пальцев, оставленных в кабинете мэра, в точности совпадали с теми, что были сняты с машины убитого журналиста и вовсе не принадлежали миссис Дженкинс.
Чтобы быть спокойными на ее счет, агенты ФБР даже отправили на экспертизу чуть ли не всю одежду самооговорщицы, и, понятное дело, никакой крови на одежде Нэнси обнаружено так и не было – ни капли, а между тем Тревиса резали, как барана, почти на части, и убийца должен был буквально купаться в крови!
Понятно, что вопрос, кому принадлежат отпечатки реального убийцы, уже на третий день расследования правительственных агентов стал главным – как в свое время для Бергмана. Но тут начальник местной полиции мог бы им только посочувствовать. Он и сам чего бы только не дал, чтобы узнать это, но, увы, не судьба.
Впрочем, Бергман не знал не только то, кто этот маньяк, но и почему агентов абсолютно не заинтересовала его докладная записка о подобном саркоме разрастании итальянского клана, ни отчего ФБР нисколько не интересуют ни спрятанные где‑то в пустыне оптовые склады кокаина, ни налаживание в городе новых, еще более мощных контрабандных, теперь уже итальянских каналов.
Похоже, этот городок и впрямь никому не был нужен всерьез. Кроме Висенте Маньяни и самого Бергмана.

***

То, что на самом деле судьба этого городка не интересует никого, кроме нее самой, Нэнси поняла на первом же допросе, когда попыталась поведать агенту ФБР об истинной роли Висенте Маньяни, какую он играл в городе.
– Понимаете, он запугал уже всех жителей! – с жаром объясняла она.
– Подождите, мэм. У вас есть конкретные обвинения в адрес мистера Маньяни? – вежливо поинтересовался агент.
– А колумбийцы? – возмущалась Нэнси. – Он же на этих бедных людей настоящую охоту объявил!
Агент криво улыбнулся.
– Уверяю вас, мэм, так называемой колумбийской преступной группировкой занимается полиция, а вовсе не ваш новый мэр. Он только курирует возникающие вопросы.
– А бойскауты? – возмущенно пыхнула Нэнси. – Вы посмотрите на этих мальчишек. Глаза навыкате, остекленевшие! Их эти братья Маньяни вообще всех задавили!
И тут агент совершенно искренне, ничего не стесняясь, захохотал и, лишь отсмеявшись, вздохнул.
– Эх, миссис Дженкинс… что вам сказать? Мальчишкам нравится дисциплина. Да если бы не бойскауты, кто бы демократию во Вьетнаме защищал? Вы об этом подумали?
Поверьте мне, внучатые племянники вашего мэра хорошие ребята, настоящие американцы, и делают они большое, государственное дело…
И вот тогда Нэнси как сломалась. Она механически, почти не задумываясь над своими показаниями, рассказала агенту все, что делала последние пару месяцев, честно ответила, что действительно время от времени бывает на психотерапевтических сеансах в Хьюстоне у доктора Левадовски, почти не обратив внимания на понимающий кивок следователя, подписала протокол допроса и, не различая дороги, вернулась домой. Глянула на застывших у телевизора, словно манекены, Джимми и Рональда и заплакала. Вся жизнь вокруг словно отвернулась от нее, и это было невыносимо.

***

После того как господь отдал в его руки самого мэра, Салли серьезно задумался. Он безостановочно протирал стекла и подметал площадки, а сам, следуя великолепному совету мистера Левадовски, шаг за шагом разматывал клубок своей жизни, все глубже понимая божий замысел.
Уже на второй день после показательной казни мэра до него дошло, что эта шлюха, жена полицейского и мать двоих детей, – на самом деле приз, который он сумеет заполучить, лишь когда исполнит все. Именно с ее помощью господь вел его все эти дни и недели, заставляя подниматься все выше и выше, к пониманию того, как этим почти библейским городком завладевает грех.
Он искал Нэнси Дженкинс, а столкнулся с необходимостью карать сеющих грех проституток. Он гнался за ней, а в результате осознал, что ступенькой выше стоят истинные противники слова божьего – вроде как ни в чем не повинные сутенеры. Он хотел только ее, но господь и в этот раз вразумил его понять, что в основе всего этого греховного бизнеса лежат безобидные глянцевые журнальчики и якобы медицинские товары для удовлетворения ненасытных шлюх – розовые и мерзкие.
Только благодаря своей жажде наказать ее Салли понял, что в конечном итоге грех по всей земле рассевают такие внешне приличные господа, как тележурналист Марвин Гессель. Только из‑за нее он поднялся еще на одну ступеньку понимания и разглядел за Марвином – Висенте Маньяни, а за ним – истинного производителя греха – самого мэра Хьюго Тревиса.
И не только разглядел; Салли его покарал!
Волей господа эта как бы самая обычная шлюха вела его все выше и выше, и он уже чувствовал: еще немного, и он узнает, кто стоит над мэром. Только бы господь дал ему достаточно терпения и воли! А потому каждый вечер, окончив смену, Салли выезжал в город, ставил машину на стоянку, пешком подбирался к ее дому и часами лежал с биноклем в кустах, изучая каждый ее шаг, каждый жест, каждое движение бровей. Он уже чувствовал это мощное дыхание больших, по‑настоящему больших перемен.

***

В конце концов, отчаянно цепляясь за семью, Нэнси вызвала Джимми на серьезный разговор.
– Это все Висенте, – прямо заявила она. – Я знаю.
Джимми побледнел и с трудом проглотил ставший в горле колом кусок цыпленка.
– Не говори ерунды. Это все твои болезненные фантазии.
– Джимми, – покачала головой Нэнси, – мы не спим с тобой уже второй месяц. Это ненормально.
– Ты же сама не хочешь, – густо покраснел муж.
– Да, – охотно согласилась она. – Мне в последнее время не хочется, но я женщина, и с нами это бывает… Беда в том, что у тебя почти ничего не получается!
Джимми, наливаясь яростью, побагровел и зло откусил шматок белого цыплячьего мяса.
– Нет, я тебя не виню, – сразу же поправилась она. – Просто я думаю, что тебе стала вредна эта работа, особенно при этих Маньяни. Я не знаю, почему, но это так…
Джимми поперхнулся, закашлялся, вскочил из‑за стола и помчался к ванной, но на полпути остановился и, сверкая белыми от бешенства глазами, развернулся к ней.
– Я не собираюсь все время слушать всякий бред! И вот что… давай‑ка разведемся по‑хорошему! Пока это еще возможно.
По спине у Нэнси промчался огненный шквал.
Господи! Как же он ей нравился таким – яростным и неукротимым! Она попыталась хоть как‑то это выразить и даже начала что‑то лепетать, но Джимми влетел в ванную и громко, на весь дом хлопнул дверью.
«С Висенте пора кончать, – с болезненной ясностью осознала она, – непонятно, как, но пора… или никакой семьи у меня не будет!»

***

Когда ей стало окончательно ясно, что никакой реакции на отправленное в Вашингтон письмо с признаниями покойного Хьюго Тревиса не будет, Нэнси пришла в колумбийский район и обратилась к первой же попавшейся проститутке.
– Мне нужен Карлос.
Проститутка оторопела.
– А зачем вам Карлос, мэм?
– Дело есть, – коротко ответила Нэнси.
– Педро, – позвала проститутка одного из покуривающих неподалеку парней. – У мэм дело есть к Карлосу. Подойдешь?
Парень выбросил сигарету, смачно сплюнул и вразвалочку подошел. Смерил Нэнси уничижающим взглядом и усмехнулся.
– Не по адресу. Я таких не знаю.
– А если я дам денег? – вытащила Нэнси из сумочки аккуратно сложенные пополам десять сотенных бумажек.
Парень удивился, взял деньги, зачем‑то их понюхал и довольно зажмурился.
– Новенькие… где взяла? У мужа из зарплаты вычла?
– Нет, – замотала головой Нэнси. – В оружейном магазине украла.
Парень оторопел.
– Так ты что – та самая девка, что в заложницах была?
Нэнси кивнула.
– И теперь мне нужен Карлос.
Парень с полминуты молча жевал губами, а потом кивнул.
– Я попробую. Приходи завтра сюда же. Но смотри, если копов на хвосте притащишь, пеняй на себя.
Нэнси счастливо вздохнула. Это было хоть что‑то.

***

Она пришла, как сказали, на следующий день и на то же самое место, но ни парня, ни проститутки не увидела. С полчаса постояла, пытаясь сообразить, следят ли за ней агенты Бергмана, и, отмахиваясь от приставаний нагловатых латиноамериканских подростков, ушла и на следующий вечер пришла снова. Она ходила и ходила – день, два, три, пять, а на шестой один из тех же самых подростков произнес главное:
– Завтра утром приходи на речку. Дикий пляж знаешь?
Нэнси на секунду оторопела и тут же кивнула.
– Вот туда и придешь. В семь утра. И чтоб не опаздывала.
Нэнси разулыбалась.
– Не опоздаю.

***

Салли следил за ней неотступно. Все шесть дней невидимой тенью он находился где‑нибудь рядом – то в машине за поворотом, то сидел в дешевом баре на другой стороне улицы. Дважды его обыскивали переодетые в штатское копы, дважды его приняли за полицейского стукача и едва не порезали. Один раз довольно крепко «поучили», выведя на задний двор бара и сунув для большего понимания мордой в помои. А потом ему просто повезло: даже не думая, что сегодня что‑нибудь произойдет, Салли хорошенько обвалялся в пыли, испачкал брюки томатным соусом, немного выпил и заблаговременно засел, а точнее, залег в кустах неподалеку. И господь явил свою силу.
«Приходи на дикий пляж завтра утром, – сказал подросток. – Ровно в семь…» – и Салли понял: это Знак.

***

Нэнси провертелась без сна всю ночь. Она понимала, что семьдесят девять тысяч, которыми она располагала после выплаты за услугу сутенера, не такие уж и большие деньги для Карлоса. Но также она знала, что вряд ли все колумбийские проститутки, вместе взятые, зарабатывают за неделю больше. Все‑таки это деньги, и неплохие.
Она сотни раз прокрутила в голове все возможные варианты развития разговора, к утру совершенно извелась и все равно прибыла на пляж совершенно растерянной и неготовой к такому разговору.
Некоторое время она просто сидела на прохладном с ночи песке, затем начала прогуливаться, а затем ее вдруг тронули за плечо.
– Привет, малышка.
Нэнси обернулась, и все внутри нее буквально заледенело: прямо за ней стоял тот самый мужчина, что выволок ее на крыльцо оружейного магазина и наглядно продемонстрировал копам, кто умрет первым в случае штурма.
– Здравствуйте, Карл ос, – сказала она.
– Что хочешь?
– Убейте Висенте.
Брови Карлоса взлетели вверх.
– А ну‑ка повтори…
– Я хочу, чтобы вы убили Висенте Маньяни, – внятно повторила Нэнси. – И я готова за это заплатить.
– И сколько?
– Все, что взяла в магазине, – с готовностью выпалила она. – То есть, кроме одной тысячи.
Карлос вдруг улыбнулся и полез в карман, и Нэнси напряглась.
– Вот, держи твою тысячу, малышка…
Она недоуменно посмотрела на деньги и узнала свою зеленую резиночку, которой неделю назад перетянула эту самую пачку. Протянула руку, взяла и тоже улыбнулась.
– Тогда восемьдесят тысяч ровно.
Карлос стремительно погрустнел.
– Не выйдет, детка. Даже если бы меня не пасли копы; даже если бы ты сама не была женой копа; даже если бы ты предложила вдесятеро больше… ничего не выйдет.
– Но почему?
– Потому что раньше надо было думать, малыш, – печально усмехнулся Карлос. – А теперь что ни сделай, все будет хуже. Имей это в виду и прощай.
– Но…
– Все, я сказал! – резко осадил ее Карлос. – Конечно, за хороший заказ спасибо, но если бы я мог убить Висенте, я бы сделал это уже с месяц назад. А теперь поздно. Висенте стал мэром, и за ним теперь – закон.
Он развернулся, медленно пошел к зарослям терна, а Нэнси стояла и остро ощущала, как с каждым его шагом уходят прочь и все ее надежды.

***

Когда до Салли дошло, с кем разговаривает эта шлюха, его словно прошибло током. Только теперь он понял, что мэр города, как бы велик он ни был, – всего лишь орудие в руках тех, кто по‑настоящему планирует расползание греха по всей божьей земле! И только теперь он понял, как мудро поступил господь, когда отвел его руку от Висенте Маньяни – фигуры гораздо более крупной, потому что его черед, как и черед Карлоса, наступал только сейчас.
Он прикинул, куда отправился Карлос, и положил бинокль прямо в топкую, липкую грязь. Не слишком гибкой, но весьма настырной ящерицей прополз около двух сотен футов, выбрался к зарослям терновника, припал к земле и прислушался. Говорили совсем рядом, но Салли не понимал ни слова – говорили на испанском.
Он прополз еще с полсотни футов и снова залег и прислушался. Голоса стали намного отчетливее, и после двух‑трех минут Салли понял, что говорили трое. Один из них нападал, второй осаживал, а третий все время пытался их помирить.
Трое за раз для него одного было многовато, и Салли вздохнул и даже подумал было, что здесь надо отступить. И это стало последней его мыслью, потому что уже через мгновение господь явил свою силу и поднял своего верного ангела мщения во весь рост.

***

Весть о том, что Карлос убит, застигла весь городской совет врасплох. Собственно, это не был обычный городской совет, и отцы города собрались вместе вовсе не для того, чтобы обсудить проблемы с Карлосом и одобрить то, что предложит новый мэр. Слишком уж многим не нравились последние нововведения, и слишком уж многие планировали именно сегодня отказать исполняющему обязанности мэра Висенте Маньяни в поддержке на ближайших выборах.
Конечно же, Висенте это чувствовал и именно потому тянул с этим заседанием, сколько мог. И тогда свое слово сказал Бергман.
– Послушайте, мистер Маньяни, – прямо заявил при личной встрече старый пердун. – Вы не господь бог и не его помазанник. Вы даже пока еще не избранник народа. И я вам обещаю: если вы не явитесь на этот совет, я приложу все усилия к тому, чтобы об этом нарушении конституции штата узнал господин губернатор.
– А ты не слишком зарываешься, Тедди? – побагровел Висенте.
– Возможно, – кивнул Бергман. – И, тем не менее, будьте так добры, мистер Маньяни, почтите городской совет своим присутствием – там не последние люди сидят. Или вы на личном опыте убедитесь, как я умею держать слово. Решать вам.
Мэр хотел было осадить старого идиота и… передумал.
Разумеется, не один Бергман относился к затянувшемуся уклонению Висенте Маньяни от встречи с советом так нервно. И когда он все‑таки пришел, всем сразу полегчало.
Висенте прошел во главу стола, сел, строгим, взыскующим взглядом единственного отца города оглядел присутствующих, и в этот самый миг в двери скользнул дежурный офицер и склонился над Бергманом.
– Что там еще у вас? – мстительно поинтересовался Висенте. – Сколько можно говорить, мистер Бергман: решайте свои дела на службе, а не успеваете, так не занимайте места…
Бергман кивнул, но не ему – офицеру и, побледнев от решимости и в нарушение всяческого регламента, встал.
– Извините меня, господа, но меня только что известили, что Карлос Эгуэрро убит.
Совет, все двенадцать человек, как один, замерли. Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как бьется о стекло мелкая мошкара, а во дворе под окнами вполголоса переговариваются клерки.
– А ты не брешешь? – первым опомнился Висенте.
Бергман не отвечал.
– Господи! Кто? – наперебой зашумели члены совета. – Где? Когда?
– Сегодня около семи утра у реки, – ответил Бергман. – Почерк тот же.

***

Салли видел все: и как приехали люди Карлоса, и как окровавленные трупы загружали в машину, и как чертовы «латинос» выстроились цепью и, поводя автоматами, начали буквально выкашивать терновые заросли очередями. И – бог мой! – как же ему было страшно!
Подвывая от ужаса и боли, зажимая порезы на груди ладонью, Салли полз и полз все дальше от этого ужасного места, и пули свистели над головой, осыпая его мелкими брызгами щепок, колючек и древесной шелухи.
Нет, господь вывел его к цели совершенно точно. Салли в два счета уложил на месте обоих собеседников Карлоса, но вот сам Карлос оказался не из тех, что падает после трех‑четырех ударов. И Салли дрогнул. Первым.
Это и стало его единственной и главной ошибкой. Карлос перехватил инициативу и пошел на него, размахивая навахой, и если бы господь не вмешался и не подсунул Карлосу под ноги корягу, Салли, наверное, был бы уже не здесь.
А потом были мучительно долгие футы пути прочь от этого места, и Салли, поливая собственной кровью кусты и топкую черную землю, отошел насколько хватило сил, а затем упал и пополз – уже через немоготу.
В глазах двоилось, и от этого корни казались то людьми, то зверями, а небольшие, залитые солнцем проплешины в сплошных зарослях – то городскими площадями, то приглашающими прилечь больничными койками, то вообще черт знает чем – без названия и смысла.
А потом там, позади, раздался вой полицейских сирен, а потом Салли начал терять сознание и в конце концов так и замер в обнимку с теплой болотной кочкой наедине со своими грезами.

***

Колумбийцы были так ошарашены, что не оказали полиции ровным счетом никакого сопротивления. Возблагодарив господа за то, что фэбээровцы так и не стали объединять дело об убийстве Карлоса с делом об убийстве мэра в одно, Бергман тут же снял все отпечатки и взял, какой только возможно, материал для анализа. И уже через несколько часов начал получать первые результаты: убийца все тот же, отпечатки все те же, а главное, он ранен, – эксперты обнаружили множественные пятна крови, не совпадающие по группе ни с кровью Карлоса, ни с кровью двух его убитых охранников.
Бергман взвился. Он лично обзвонил все больницы на триста миль вокруг и поручил агентам тщательно отслеживать каждого обратившегося к частным образом практикующим хирургам и врачам на пенсии. Эксперты утверждали: судя по обилию крови, ранения достаточно серьезны; с такими в сарае не отлежишься. А это означало, что у следствия впервые появился реальный шанс выйти на преступника. Если, конечно, не учитывать предстоящего допроса Нэнси Дженкинс: о ее настойчивых, но до самого последнего момента безуспешных попытках встретиться с ныне покойным Карлосом агенты сообщали Бергману все шесть дней подряд.
Он быстро набрал знакомый номер.
– Миссис Дженкинс? Это Бергман. Будьте добры, зайдите ко мне и лучше, если в течение часа. Увидите возле себя сопровождение, не пугайтесь – это мои люди.

***

Нэнси пришла к Бергману спустя четверть часа после его звонка.
– Присаживайтесь, миссис Дженкинс, – сухо кивнул начальник полиции, – только учтите: это допрос. Официальный.
– Вы меня арестуете? – прикусила губу Нэнси.
– За что, миссис Дженкинс? – устало пожал плечами Бергман. – За то, что назначали встречу Карлосу? Так это – не криминал. За то, что это вы, скорее всего, вынудили Тревиса написать явку с повинной? Так и это – не основание для ареста. За то, что после вашего визита в пиццерию убили официантку? Так вы в это время сидели в камере.
– Но это ведь я разгромила аптечный офис, – растерянно возразила Нэнси. – И деньги в оружейном магазине взяла я: разве этого мало?
Бергман болезненно поморщился. Ему и самому не нравилось, что не вовремя оказавшиеся у разгромленного офиса мальчишки теперь сидят в тюрьме – ни за что, но назад не повернешь.
– Вам в жизни не доказать, что вы взяли в магазине Маньяни эти деньги, – обошел он неприятную тему стороной. – Вы главное поймите: то, что я знаю о вас, ни на шаг не приближает меня к закрытию дела. Ваше неучастие в самом главном – в убийствах слишком очевидно.
Нэнси вдруг стало страшно. Так страшно, как не было даже тогда, когда ее взяли в заложницы.
– Знаете, Теодор… – с трудом проговорила она. – Мне все время кажется, что я его чувствую.
Бергман напрягся, но не прерывал.
– Так, словно кто‑то все время смотрит мне в спину, – выдохнула Нэнси. – А иногда… иногда мне кажется, что все это – дело рук Висенте Маньяни.
Бергман сокрушенно покачал головой.
– Вряд ли это организовал Маньяни. Спору нет, Висенте действительно заинтересован в большей части этих смертей, но ему незачем пристегивать к ним еще и вас, Нэнси. Это хоть вам понятно?
Нэнси на секунду ушла в себя и неохотно кивнула.
– Понятно. Но ведь это значит, что всех их убивает самый настоящий маньяк? Может быть, тот самый, чей фоторобот я помогала составлять?
Бергман, не глядя ей в глаза, уклончиво кивнул.
– Знаете, Нэнси, у меня к вам есть одна‑единственная просьба – не исчезайте из дома так внезапно, как сделали это, когда пошли на встречу с Карлосом. А то моя агентура за вами не всегда поспевает.
Нэнси на секунду оторопела, а Бергман как‑то виновато улыбнулся и добавил:
– Они, знаете ли, не слишком профессиональны… но других у меня нет, а вы все еще в опасности.
По спине Нэнси промчался ледяной вихрь.
– Значит, вы… все‑таки думаете…
– Да, – решительно кивнул Бергман. – Кто бы это ни был, но, в конечном счете, он охотится на вас. Так что я вас прошу… будьте осторожны.
Нэнси растерянно кивнула и, не чуя под собой ног, отступила к двери.
– Кстати, Нэнси! – остановил ее Бергман. – А зачем вы пытались встретиться с Карлосом?
Нэнси обмерла.
– Вероятно, это связано с вашими психологическими проблемами? – уверенно подсказал Бергман. – Пытались объяснить ему, что так жить нельзя?
Нэнси сглотнула, а затем нервно рассмеялась и закивала. Предложенная Теодором совершенно психопатическая версия была до смешного правдоподобна. А потом дверь захлопнулась, и Бергман схватился за голову. Еще пару недель назад он и помыслить бы не мог держать эту милую женщину в качестве главной наживки – пусть и ценой правды о ее разговоре с Карлосом. Но теперь иного выхода он просто не видел. Карлос мертв, а тот, кто его убил, дышит в затылок всему городу.

***

Салли прошел вдоль реки около двух миль, выбрался на дорогу и уже здесь, на стоянке, обнаружил жилой трейлер, а в нем – бинты и йод. Кое‑как стянул края ран пластырем, сделал себе перевязку и прилег на откидную койку – немного отдохнуть. А когда очнулся и краем города, с долгими остановками добрался до автозаправки, то увидел возле своего автофургона две полицейские машины и четверых копов.
Полицейские оживленно разговаривали с растерянно разводящим руками итальянцем и определенно интересовались стоящим на задах заправки автофургоном и его хозяином. Салли сокрушенно вздохнул и прилег за кустами. То, что возвращаться на работу не стоит, было слишком очевидно, но куда ему теперь идти и что делать, Салли не знал. Деньги остались в тайнике в фургоне, а из всего имущества у него только и было, что бог весть как оказавшаяся в руках после схватки толстая золотая цепь Карлоса.
Некоторое время он так и лежал, а затем все так же, краем города побрел назад и уже в темноте добрался до церковной ночлежки, поел пресного, даже без мяса, бобового супа и улегся среди таких же, как он, – без жилья и каких‑либо перспектив.
Господь снова испытывал его веру и терпение, и посылал на него бедствия и язвы, словно на Иова, ставшего жертвой спора между богом и сатаной, но оставшегося верным господину своему, несмотря ни на что.
Вот только сам Салли впервые за много‑много дней не был уверен, что и на этот раз у него хватит сил подняться и продолжать свой путь в небеса. После всего пережитого он ужасно боялся взять на себя еще и Висенте – со всей его охраной. А утром их всех подняли и повели на службу, и пастор говорил так много и так хорошо, что Салли заплакал от стыда перед всевышним и плакал до тех пор, пока служба не завершилась.
– Дитя мое, – подошел к нему священник, – что тебя тяготит?
– Я не оправдываю доверия господа… – горестно всхлипнул Салли, – но у меня просто не хватает сил отдавать ему так много…
Пастор улыбнулся.
– Дающему вернется сторицей, дитя мое… попробуйте превозмочь уныние и давайте господу то, что можете.
Салли всхлипнул и кивнул, и пастор снова стал говорить, а когда он закончил, Салли вытер глаза порезанным рукавом и сунул руку в карман.
– Спасибо вам, отче, – протянул он священнику ту самую, бог весть как оказавшуюся у него в руках после жестокой схватки с Карлосом толстую золотую цепь. – Вот… возьмите.
– Что это? – ошарашенно моргнул пастор.
– Это жертва Иегове… как вы сказали: то, что могу.
Пастор еще раз моргнул и… принял дар.
– Ты достойный сын церкви, дитя мое, – дрогнувшим голосом сказал он. – И тебе обязательно воздастся.

***

Вопреки ожиданиям Бергмана, городской совет поддержал Висенте Маньяни почти во всем. Нет, поначалу вопросы к нему были, и серьезные… но исполняющий обязанности мэра Висенте был так убедителен в своих аргументах, что постепенно всякое сопротивление сошло на нет. И на следующее же утро после совета город проснулся совершенно другим.
В это утро вся местная пресса опубликовала новую программную речь нового мэра, где он четко и однозначно ставил несколько главных задач: избавиться от преступности и коррупции, для чего резко, в полтора раза – никак не меньше – увеличить бюджет муниципальной полиции, затем быстро модернизировать обе городские фабрики и «на десерт» – создать фонд имени павшего в борьбе с этническими преступными группировками мэра города Хьюго Тревиса. Предполагалось, что фонд будет помогать вдовам и сиротам погибших во Вьетнаме героев, а главное, щедро субсидировать патриотические молодежные организации.
Статья имела совершенно ошеломляющий успех, и о Висенте заговорили сразу и везде: в клубах и школах, в офисах и цехах.
– Вот увидите, этот Висенте им всем покажет! – радовались члены многочисленных мелких профсоюзов.
– Вы все не так поняли! – возражали активисты общественных организаций. – Висенте прямо сказал, главное – это участие горожан!
А кое‑кто просто собирал соседей, вооружался бейсбольными битами и вот таким более чем убедительным составом навещал давно всем известные приторговывающие наркотиками точки – в первый и последний раз.
И лишь Бергман понятия не имел, за что хвататься, и пока вместо того, чтобы вплотную заняться поискам маньяка, был вынужден посылать полицейские патрули разбираться с последствиями самосудов, а они приобретали совершенно угрожающие размеры.
Только за одну неделю, прошедшую со дня выступления Висенте Маньяни, полицейское управление зафиксировало шесть поджогов, два десятка телесных повреждений средней тяжести, не говоря уже о четырех десятках групповых драк. Все камеры были хронически переполнены, и ему приходилось выпускать минимум половину под посильный денежный залог или на поруки, – естественно, по решению суда, опиравшегося на ходатайства все тех же клубов и профсоюзов. А на следующий день камеры снова оказывались забиты до отказа.
А Висенте между тем продолжал накалять атмосферу. Как только школьники сдали последние тесты и начались летние каникулы, по его инициативе едва ли не все мальчишки города были собраны в полувоенные лагеря возле речки. И теперь горожане день за днем с изумлением наблюдали, как неузнаваемые, загоревшие и окрепшие от постоянных тренировок ребятишки с нашивками в виде американского флага на рукавах целыми днями маршируют по улицам, а вечерами обходят каждый двор и каждый дом, помогая полиции устанавливать нахождение тех, кто объявлен в розыск.
Нет, кое‑какая польза от этого Бергману была. Вездесущие бойскауты всего за две недели отыскали восемь тайников и в них около сорока килограммов кокаина, восемь кило героина и шестнадцать мешков марихуаны. Но – бог мой! – во сколько же больше возникало проблем!
Уже на второй день после этой злосчастной статьи полицейские еле вырвали из рук самосудчиков похожего на составленный при помощи Нэнси Дженкинс и Роуз Лестер фоторобот убийцы бродягу. Бедолага как‑то прижился в церковном приюте и, по отзывам здешнего пастора, все это время являл собой образец набожности и смирения, но его «вычислили» извечно нетрезвые «патриоты» из ближайшего бара, выволокли на площадь перед церковью, и если бы не патруль, наверное, затоптали бы до смерти.
Понятно, что, как следствие, те же колумбийцы и пуэрториканцы начали просто уезжать в другие места, и Висенте получил то, на что нарывался. Половина цехов на его недавно приобретенных фабриках просто остановилась. А потом на фондовой бирже грянул давно ожидавшийся крах, и все вообще остановилось.
Господи, как же напряженно ждал Бергман момента, когда до Висенте дойдет вся губительность его политики! Но самое удивительное, что ничего подобного не случилось.
– Все эти трудности временные, – бодро заявлял новоиспеченный мэр на каждом совете города, – и легко преодолимые. А если кто слишком легко впадает в истерику, так пусть лечится – в Хьюстоне хоро‑о‑оший доктор есть. Могу отрекомендовать.
– Из‑ви‑ните меня, сэр, – медленно, нараспев возражал ему единственный серьезный оппонент – седой, весь покрытый старческими пигментными пятнами еврей – учредитель самого устойчивого и, наверное, именно поэтому самого маленького банка города, – но финансовый год не так давно начался, а бюджет города уже пуст. Чем вы собираетесь покрывать дефицит?
Но Висенте лишь смотрел на него ироничным взглядом – сверху вниз.
– Вы сомневаетесь в моих возможностях? А напрасно. Спросите у людей, кто такой Висенте Маньяни и держит ли он слово… И послушайте, что они вам скажут.
Бергман возвращался с этих заседаний выжатый, как лимон, но все‑таки преодолевал себя и снова погружался в дела.
Он принимал жалобщиков, по решению совершенно измотанных судей выпускал под залог и на поруки арестованных за день до того, просматривал сводки, а ночами сидел над обширной детально вычерченной схемой и пытался понять, куда нанесет следующий удар неведомый маньяк.
Хуже всего было то, что Бергман совершенно не мог понять его логики. По всем формальным признакам он как бы боролся с проститутками, сутенерами, мелкими наркодилерами и прочими представителями криминального мира, однако чем ему не угодил тот же мэр? Ответа не было.
Не было ответа и на такой простенький вопрос, почему маньяк упорно следует за Нэнси Дженкинс. Нет, Бергман помнил ее показания о некоем мужчине, подвозившем ее в город на старом автофургоне. Более того, по всем формальным признакам этот мужчина походил и на того типа, который напал на Роуз Лестер.
И вот тут снова начинались противоречия – ни Роуз Лестер, ни Нэнси Дженкинс не были похожи ни на проституток, ни на сутенеров, ни на мелких наркодилеров. А в том, чтобы наравне с Карлосом преследовать домохозяйку и мать двоих детей, Бергман вообще смысла не видел. А между тем смысл должен был существовать.
Бергман совершенно извелся. Он почти перестал спать ночами, пугая Маргарет нездоровым цветом лица, жуткими мешками под глазами и почти вошедшим в привычку скорбным молчанием. Он стал до странности суеверен, заводился от малейшей мелочи и закатывал изумленному офицерскому составу участка неприличные по своей несдержанности разносы. И лишь когда Висенте Маньяни приглашал его на очередное заседание совета или, что еще хуже, требовал отчета об эффективности действий полиции, на пару часов брал себя в руки. Чтобы вернуться в еще худшем состоянии.
И конца этому не предвиделось.

***

Висенте Маньяни знал, что делает, и шел к своей цели прямо и неукротимо. Буквально за три недели по наводке нескольких полицейских и давно уже внедренных в колумбийский концерн, а то и просто купленных агентов он совершенно парализовал весь транзит кокаина через городские каналы. Волей‑неволей, но ему неплохо помогал и престарелый полудурок Бергман.
А когда Карлоса шлепнул этот, казалось, самим господом посланный маньяк, Висенте понял, что час пробил, и уже через восемь часов после получения известия об убийстве Карлоса добился личной встречи с крупнейшим лидером колумбийской диаспоры в Хьюстоне.
– Я, как вы, наверное, знаете, не последняя фигура в моем городе, – начал он. – Если хотите гладкого транзита, могу помочь.
Колумбиец изучающе заглянул Висенте в глаза.
– У нас не любят чужаков.
– Бросьте, – отмахнулся Висенте. – Это Америка. Кто в деле, тот и свой.
Колумбиец недобро усмехнулся.
– Но, по нашим данным, именно ты и виноват в том, что транзит идет не гладко…
– Да, – не стал спорить Висенте. – Но судите сами: город мой, а Карлос ни разу не заплатил! Ну, хорошо, не хочешь платить, так хотя бы с местными не ссорься! Так нет: то под носом у копов перестрелку устроит, то заложницу посреди бела дня возьмет! Как хотите, но это не по‑соседски… да и не умно.
Колумбиец криво усмехнулся.
– А если мы тебя не захотим?
Висенте развел руками.
– Вам решать… но если все‑таки надумаете, дайте знать. Каналы у меня налажены, слава всевышнему… еще отец постарался… копов я разве что с руки не кормлю, да и в мэрах уж два срока точно отбуду. Думайте.
Колумбиец принялся задумчиво рассматривать свои ногти, и Висенте понял, что более с ним разговаривать не будут, – по крайней мере, сегодня.
– А вообще, – поднялся он из кресла, – из тех, кто с нами в деле, еще ни один не жаловался. Надумаете, встречу, как своих, – проблем не будет.

***

Когда Бергману позвонили из Хьюстона и доложили, что встреча Маньяни с колумбийцами состоялась и, похоже, они даже о чем‑то договорились, начальник полиции понял, что все его надежды на то, что Висенте образумится и огромная семья окончательно отойдет от криминала, с треском провалились, а значит, дальше тянуть нельзя.
Кое‑какой материал на Маньяни у него уже постепенно набрался – уж для Висенте на два пожизненных точно хватит. И если честно, только отличное понимание, с чем придется связаться, и острое нежелание превращать свою вполне отлаженную жизнь в один беспрерывный кошмар удерживали Бергмана от сколько‑нибудь решительных действий.
Но теперь все стало иначе – в один миг. Просто потому, что Бергман слишком хорошо понимал, на что решается сам Висенте и чем это обернется в ближайшие полгода.
А потому начальник полиции съездил в свой загородный домик, взял лопату, выкопал с корнями уже успевший неплохо подняться розовый куст, достал из ямы упакованный в промасленную бумагу толстый пакет, аккуратно водрузил куст на место и той же ночью принялся заново просматривать не такие уж и старые документы.
Здесь было много чего: показания свидетелей, агентурные доклады, но главное – финансовые документы. И если ко всему этому присовокупить две‑три совсем еще свежие бумаги, бомба должна получиться не хуже той, что была сброшена на Хиросиму.
«Только Маргарет надо отсюда отправить… и подальше, – с острой тоской подумал Бергман. – Этот бизон ни перед чем не остановится!»

***

К наказанию последнего и, пожалуй, самого высокопоставленного слуги Нечистого – Висенте Маньяни – Салли готовился долго и тщательно.
У него еще болели отбитые местными помощниками сил правопорядка ребра, а в моче все еще была кровь, но терять времени на несущественное Салли не мог. Он слишком хорошо понимал, что впереди его ждет главный приз – Нэнси Дженкинс.
Он взял себе за правило читать всю местную прессу, – хотя пастор Джерри и возражал, – и постепенно научился быть в курсе всех перемещений продавшего душу дьяволу мэра. А в свободное от работы на пастора время Салли тщательно обходил все офисы, в которых когда‑либо появлялся мэр, и мысленно, строго по цепочке, проигрывал по три‑четыре варианта возможного развития событий.
Собственно, убить Висенте Маньяни, особенно теперь, когда в тайнике у Салли лежал потерянный Нэнси Дженкинс пистолет, было несложно. Но Салли не устраивали две вещи: во‑первых, он не умел стрелять и вовсе не был уверен, что попадет с первого раза, а во‑вторых, он хотел остаться в живых. И вот шансов на то, чтобы уцелеть после публичного покушения на мэра, у него было немного.
Только одно согревало душу – вера в помощь всевышнего. Господь никогда не оставлял Салли, если только сам Салли не начинал сдавать назад. А потому однажды он решился.
Как раз тогда в газетах промелькнуло сообщение о том, что мэр планирует участвовать во вручении денежных чеков нескольким десяткам вдов ветеранов вьетнамской войны. Событие предполагалось масштабное, многочасовое, и Салли, идя строго по цепочке, не без труда пришел к выводу, что мэру понадобится туалет.
Таковой в летнем театре, в котором и планировалось провести торжественное вручение чеков, был, однако Салли достаточно быстро понял, что охрана наверняка проверит туалеты перед тем, как пропускать туда своего подопечного.
Он думал долго – два дня, а когда дата торжества была объявлена, вооружился набором отверток, проник в летний театр и аккуратно – винтик за винтиком – убрал полированную заднюю стенку одной из кабинок. Откусил винтикам жала, приклеил шляпки на прежнее место и привинтил с обратной стороны щита рукоять. Проверил, насколько хорошо щит становится на место, и удовлетворенно кивнул. Это было именно то, что надо!

***

После последнего разговора с Бергманом Нэнси вдруг поняла главное: как бы хорошо она о себе ни думала, все это время она старательно уклонялась от того, чтобы посмотреть в лицо самому главному своему страху. А потому тем же вечером навестила только что выписанную из больницы Роуз Лестер.
– Сейчас я тебе стану его описывать, а ты постараешься вспомнить, – без долгих предисловий распорядилась она.
– Только не сейчас, – простонала Роуз, отворачивая к стене лицо, покрытое сползающей сухими коричневыми лохмотьями кожей. – Ты видишь, я не в форме.
– А я вообще от своих проблем скоро чокнусь, – жестко парировала Нэнси, – но я же не ною. Итак, давай по порядку. Он плотный, пять с половиной футов, сильно потеет.
– Я не видела, потеет ли он, – сказала Роуз.
– Неряшливый, волосы слипшиеся, глаза бегают, – жестко продолжила Нэнси.
– Господи, – вздохнула Роуз. – Я не знаю! Там темно было!
– Хорошо, – кивнула Нэнси. – Пойдем дальше. Руки большие, сильные.
Роуз ушла в себя и спустя некоторое время неохотно признала:
– Пожалуй… Он вообще сильный мужик. И псих – это точно. А главное, я ему раз десять в пах заехала – никакого толку! В первый раз такого увидела.
Нэнси приняла это к сведению, задала еще два десятка вопросов, пообещала навешать почаще и откланялась. К сожалению, Роуз не разглядела его толком, а потому Нэнси приходилось рассчитывать только на свою память.
«Где этот тип может отсиживаться? – беспрерывно думала она. – То, что он не местный, очевидно. То, что не слишком умен, тоже понятно. Значит, или подрабатывает где‑нибудь у итальянцев, естественно, безо всякой страховки, или…» – Нэнси надолго задумалась, а потом рассмеялась. Альтернативы не было, в этом городе подобный ублюдок мог пригреться только в полукриминальных итальянских да колумбийских конторах.
«Там его и нашел кто‑то из подручных Висенте, – решила она. – А теперь этот ублюдок и для других работу делает, и сам удовольствие получает».
Вывод был невеселый, потому что, если это так, ни на кого, кроме себя, Нэнси рассчитывать не приходилось.

***

С той самой секунды, как Бергман решил выступить против семейства Маньяни, он мог рассчитывать только на себя. И первым делом он отправил к родне в Тусон свою Маргарет.
– Мне это не нравится, Теодор, – тревожно заглянула она ему в глаза.
– Мне тоже многое не нравится, Марго, – отвел он глаза в сторону.
– Тогда, может, не будешь во все это ввязываться? – с надеждой попросила она.
– О чем ты, Марго? – через силу улыбнулся Бергман. – Ничего такого ужасного и не будет. Просто мне так будет проще. И помни, едешь через Оклахома‑Сити и Денвер. С пересадками. И ни в коем случае не напрямую.
Маргарет только покачала головой. Она знала, что если Тедди что‑то для себя решил, будет упираться до конца.
Так оно и было. Едва Бергман ее проводил, он тут же засел за бумаги, приводя в порядок дела так тщательно, словно перед ним стояла задача квалифицированно, с учетом мельчайших деталей ритуального регламента, приготовиться к собственным похоронам.
Он сразу прикинул, кому придется передавать дела, когда его отстранят, подписал все до единой отложенные по занятости бумаги, отправил в Хьюстон давно ждущих своей очереди восемь наградных рапортов на своих офицеров и только тогда перешел к последнему, самому пухлому и самому безнадежному своему делу, делу «Библейского потрошителя», беспардонно разрезанному фэбээровцами на две части: важную – себе и неважную – Бергману.
Разумеется, фэбээровцам, все еще ведущим свое тайное вялотекущее «следствие», целиком отошли все документы, касающиеся убийства мэра города и тележурналиста Марвина Гесселя, поджога школы, и весь пакет бумаг по «антиитальянским акциям». Так что Бергману осталось совсем немного – два дела об убийстве колумбийских сутенеров, ну и еще всякая мелочь, где так или иначе замешан неведомый маньяк.
Начальник полиции принялся наново просматривать рапорты и данные множества экспертиз, протоколы допросов случайных свидетелей, а потом вдруг подумал, что он совершенно напрасно игнорировал пусть и безграмотно составленный, пусть и не имеющий почти никакой доказательной и юридической силы, но все‑таки колоссальный материал, доставленный в полицию бойскаутами. Нет, офицеры с этими докладными работали, но сам‑то он в них не заглянул!
Бергман недовольно крякнул, вызвал секретаря и затребовал все, что у них есть от бойскаутов. Выбрал из огромной стопки первую же папку, открыл и заинтересованно хмыкнул. Некий Том Уиллсон из четвертого отряда сообщал о поселившемся при храме Святой Троицы бродяге, сильно похожем на фоторобот объявленного в розыск маньяка.
Начальник полиции прекрасно помнил этот случай, бедолагу тогда едва не убили.
«Стоп! – осадил он сам себя. – Но его хоть проверили?»
– Шеридан! – позвал он и постучал кулаком по стенке. – Зайди ко мне.
– Да, сэр, – словно чертик из табакерки, буквально через две секунды объявился перед ним лейтенант.
– Вот, держи, – сунул ему в руки папку Бергман. – Просмотри наши бумаги. Была там идентификация личности или нет?
Шеридан глянул в рапорт и нахмурился.
– Я помню этот случай, – после секундной заминки произнес он. – Не было никакой идентификации; вы распорядились всех наших на облаву отослать.
Бергман застонал. Теперь он и сам ясно это вспомнил. Как всегда, Висенте надавил на полицию, и все копы, как придурочные, кинулись «дезинфицировать» очередной колумбийский притон.
– Тогда проверь его, пожалуйста, лично, Шеридан, – тихо попросил он. – А то мне что‑то неспокойно.
Лейтенант кивнул, и Бергман прикрыл за ним дверь и подошел к сейфу. Повернул и установил цифровой код, сунул в скважину толстенный ключ и с усилием потянул тяжелую дверцу на себя. Секунду постоял и вытащил завернутый в промасленную бумагу пакет.
Здесь было все, что он сумел собрать на Висенте Маньяни и его семейку, но – бог мой! – как же ему не хотелось пускать все это в дело!
– А надо… – усмехнулся он, сунул пакет под мышку и закрыл сейф. – И никуда ты, Тедди, не денешься.
– Это точно! – весело раздалось от двери, и Бергман опешил и медленно развернулся.
В проеме стоял Джон Мак‑Артур.
– А ты что здесь делаешь? – оторопел Бергман.
– По твою душу, Тедди, – ощерился Мак‑Артур и повернулся в сторону приемной. – Заходите, ребята. Он здесь.
В кабинет ввалились четверо в штатском, и Бергман прикусил губу и принялся заново открывать сейф. Он уже чуял, что дело пахнет неприятностями.
– Все‑все, Тедди, это теперь не твое, – рассмеялся Мак‑Артур и стремительно подошел к сейфу. – И ключик, пожалуйста, отдай.
– А ну‑ка, объяснись, – прищурился Бергман.
– Вот эти ребята – служба собственной безопасности, Тедди, – ткнув пальцем в штатских, еще жизнерадостнее разулыбался Мак‑Артур. – Они за тобой давно‑о наблюдают. А я буду тебя временно замещать. Все, отлетался, голубь ты мой престарелый… Кстати, что это у тебя?
Мак‑Артур потянулся к лежащему на столе завернутому в промасленную бумагу пакету, но Бергман перехватил его за ворот и рывком подтянул к себе. И сразу же все четверо в штатском подлетели к ним со всех сторон, и Бергмана начали медленно, но верно отжимать к стене.
– Полегче, старик… – выдохнул Мак‑Артур. – Не забывай, что ты отстранен.
Бергмана оттеснили и, удерживая за руки, прижали к стене. А Мак‑Артур медленно, с явным наслаждением развернул пакет, внимательно просмотрел парочку лежащих сверху бумаг и мерзко улыбнулся.
– А это я забираю себе. Тебе ведь они все равно не понадобятся.
И Бергман вдруг остро пожалел, что не умер на пять минут раньше.

***

Нэнси думала над логикой «Библейского потрошителя» несколько дней. Странным образом он действительно словно следовал за ней, но вот цели у них определенно отличались.
Она вытащила из кухонного шкафчика все полученные за последние два‑три месяца газеты и начала аккуратно вырезать все, что касалось криминальной хроники, а затем разложила вырезки по датам и даже присвистнула от удивления. Она словно увидела саму себя, но со стороны и отраженной в странном кривом зеркале.
Как и она, потрошитель определенно думал и развивался. Как и она, он почти каждой своей акцией хотел что‑то сказать. И, как и ей, ему не нужны были половинчатые решения; этот потрошитель хотел всего и сразу.
Нэнси тряхнула головой и начала вновь перебирать вырезки: проститутки, официантка, сутенеры, торговец искусственными членами, затем журналист, потом вдруг сразу мэр… этот недоносок определенно двигался снизу вверх, почти каждый раз выбирая все более высоко стоящую на социальной лестнице жертву.
«Но что ему нужно на самом деле? Неужели то же, что и мне? Ведь он, подлец, почти след в след идет!»
Нэнси отодвинула вырезки и ушла в себя. Собственно, она хотела лишь одного: каждый раз, едва страх лишь появляется на горизонте, остановиться и посмотреть ему в лицо. Каким бы он ни был.
Для Нэнси действительно годилось все. Страх физической расправы и страх, что с тобой поступят плохо или стыдно. Страх того, что другие раскроют твой проступок, и страх самого совершения этого проступка. Страх остаться на всю жизнь виноватой и страх быть униженной при всех. Страх остаться позади всех и страх быть брошенной да так и остаться не нужной никому…
Ей и впрямь годилось все, даже простое ожидание большой беды и многослойное опасение перед тем, как сделать что‑то серьезное, с далеко идущими последствиями. Она пыталась заглянуть в глаза каждому своему страху – от маленьких до самых больших. Только поэтому и выходило так, что она все это время потихоньку двигалась вверх… как и он.
Но вот что нужно ему? А главное, кто станет следующим?

***

За день до назначенного мэром торжественного вручения денежных чеков вдовам войны во Вьетнаме Салли опробовал устроенный в туалете тайник в последний раз. Забрался внутрь, притянул полированный щит за привинченную изнутри рукоять и затаился.
Сидеть здесь оказалось несколько неудобно – затекали ноги, но вполне возможно. А главное, он прекрасно слышал все, что происходит снаружи, – шум воды, голоса двух зашедших на три минуты электриков и даже щелчок выключателя.
Салли удовлетворенно хмыкнул, дождался, когда электрики выйдут, и покинул свое убежище. Поставил щит на место и торопливо отправился обратно в приход. Ему еще нужно было прибрать территорию вокруг храма, а рано утром, часа в четыре, он снова придет в летний театр и уж тогда засядет в своем убежище до самого конца.
Он стремительно прошел через весь город, обошел храмовую ограду и скользнул через заднюю калитку в большой и тенистый церковный парк. Сразу же прошел в кладовую, взял метлу, ведро и скребок, не мешкая, начал прибирать узкие, посыпанные крупным песком дорожки, когда вдруг услышал до боли знакомый голос.
Салли насторожился; он не любил знакомые голоса. Прислушался и, подчиняясь безошибочному инстинкту человека, не раз ходившего по самому краю жизни, двинулся на звук. Определил, что голоса доносятся из небольшой церковной беседки возле рукотворного ручья, ящерицей нырнул в заросли терна и осторожно, шаг за шагом подкрался. Выглянул из кустов и обмер.
В беседке, рядом с пастором Джерри сидела Нэнси Дженкинс!
– Понимаете, пастор, – горячо объясняла Нэнси. – Я много думала и пришла к выводу, что он обязательно должен посещать храм!
Пастор беспрерывно кивал.
– Возможно, и вы его видели. Он невысокий, пять с половиной футов, плотный, сильный, светловолосый…
Салли обмер. Эта шлюха определенно говорила о нем!
– Я и сама его видела только один раз, – продолжала говорить шлюха, – но подумала, может быть, вы его запомнили?
– Вряд ли, дочь моя, – вздохнул пастор. – Знаете, сколько у нас в городе светловолосых плотных мужчин? Вот то‑то же…
– У меня к вам огромная просьба, ваше преподобие, – как‑то тоскливо сказала она. – Если увидите, сообщите, пожалуйста, мне.
Салли услышал звук выдираемого из блокнота бумажного листа и озабоченно хмыкнул. Она его искала, но зачем? И почему не предложила позвонить прямо в полицию?
«Господи! – внезапно осенило его. – Она же меня хочет!»
Необыкновенная догадка потрясла его до основания. В глазах поплыли цветные пятна, руки заходили ходуном, а тело вдруг превратилось в комок желания и восторга. Господь снисходил на него стремительно и неотвратимо!
«Не‑ет! – простонал Салли. – Только не сейчас!»

***

Шеридан отправился исполнять поручение капитана Бергмана сразу же. Доехал до храма, переговорил с прихожанами, но никто из них об избиении ложно обвиненного мужчины ничего не слышал.
«Придется лично с пастором встречаться, – признал Шеридан. – Без него я этого парня не найду».
Однако пастора ни в храме, ни на площади перед ним не оказалось, и он присел на скамейку под густым раскидистым дубом – ждать.
Прихожане занимались своими собственными делами, так что ему не мешали, и Шеридан успел подумать о многом. О том, что Бергман в последнее время крепко сдал и, похоже, долго на этом посту не протянет… о том, что никакого «маньяка», скорее всего, в городе нет, и это просто Висенте продолжает сводить счеты и подминать всех под себя… и даже о том, что, случись Бергману и впрямь найти неведомого убийцу или убийц, дело до суда все равно не дойдет.
Он просидел так часа полтора, а может быть, и больше, когда из храма выбежал мальчишка в черной рясе с совершенно безумными глазами.
– Люди! – плачущим голосом выдавил он. – Помогите! Господи боже! Какой кошмар!

***

Салли все‑таки удержался от немедленного нападения. Вокруг было слишком уж много гуляющих в церковном парке людей. Но в сердце его клокотала ярость вперемешку с болью. Все это время проклятая шлюха неистово жаждала его, а Салли и не знал.
– Нет, – вполголоса бормотал он, видя, как она медленно идет к выходу из парка, и пытаясь убедить себя в обратном, – она же бросила меня! Она машину мою украла!
Но его живое, вечно скорбящее сердце говорило обратное: женщины часто делают противоположное здравому смыслу, особенно если мужчина им по‑настоящему нравится.
«Давай, Салли, быстрее! Я ведь не железная…» – сказала она тогда, в машине.
Салли снова болезненно застонал и едва удержался от того, чтобы немедленно броситься за ней. Он знал, что не должен потакать своим страстям сейчас, когда у него есть более важная цель – сам Висенте Маньяни. Но – бог мой! – как же ему было больно!
И, спасаясь от этой боли, он кинулся подметать дорожки и собирать обожженные горячим летним светилом листья, но голову словно сжало раскаленными щипцами, и он понял, что еще немного, и он не выдержит.
– Господи, помоги! – взвыл Салли, бросил ведро и метлу и бросился в беседку, а когда увидел, что она пуста и пастора уже нет, – в храм. – Ваше преподобие! Ваше преподобие! Помогите мне!
Салли забежал в ласковую прохладу, промчался к высокой кафедре, но пастора не увидел и метнулся к занавешенной бархатной шторой «особой» комнатке для исповедания согрешивших перед господом прихожан. Почти умирая от запретности того, что делает, заглянул в щелку меж двух штор и растерянно моргнул.
– Ваше… пре… подо… бие…
Его преподобие пастор Джерри стоял на коленях перед всегда помогающим ему мальчиком в черном служебном одеянии и целовал его взасос. И на шее у мальчишки блестела массивная золотая цепь Карлоса Эгуэрро.
Салли как ударили под ребра. Хватая воздух ртом и цепляясь за стены, он сдал назад, завернул за колонну и, опираясь на скребок, чтобы не упасть, замер. Именно эту цепь не так давно он лично пожертвовал Иегове.
– Ваше преподобие… Как же так?
«Может быть, я ошибся?» – мелькнула слабая надежда. И тут же шторки дрогнули, и Салли увидел, как из исповедальни вышел и отправился прочь все тот же мальчик, и на шее у него сияла именно эта, особая, дарованная господу цепь.

***

Шеридан вскочил со скамьи и бросился к мальчику.
– В чем дело?!
– Там… там… – тыкал бедняга в сторону храма, но более не мог вымолвить ничего.
Шеридан рванулся внутрь храма, пробежал к высокой кафедре, упал на пол и заглянул под лавки, но ничего не увидел, и только поднявшись и оглядевшись по сторонам внимательнее, разглядел вытекающие из‑под тяжелой бордовой бархатной шторы темно‑коричневые потеки крови.
Он бросился к шторе, сдвинул ее в сторону и замер. Пастор Джерри лежал прямо посреди исповедальной – голый, как в день рождения, и буквально разорванный на части, словно рождественская индейка.
– Матерь божья! – выдохнул Шеридан и, отметив, что орудие жуткого убийства – массивный металлический скребок, брошено здесь же, бросился к выходу.
«А ведь это он! – мелькнула в голове мысль. – Прав был Бергман! Это был он!»
Лейтенант выскочил на раскаленный двор, протолкался сквозь обступившую мальчишку толпу и схватил его за грудки.
– Кто это сделал?! Ты видел?!
Мальчишка заплакал.
– Говори! – заорал Шеридан.
– Я… я… не знаю, – выдохнул парень и в голос зарыдал. – Н‑наверное, б‑бог наказа‑ал!

***

Первым делом лейтенант Шеридан отправил на прочесывание округи оба дежуривших неподалеку патруля. Кто бы ни был этот убийца, он должен быть весь в крови. И только после этого поехал в полицейское управление.
– Сэр! – ворвался он в кабинет Бергмана и оторопел.
За столом начальника полиции сидел совершенно неизвестный ему полицейский офицер.
– А где Бергман? – непонимающе моргнул Шеридан.
– Выйдите, – сурово распорядился офицер и презрительно покачал головой. – Распустились тут… ну ничего, я вас к порядку приучу.
– Кто вы? – обомлел Шеридан.
– Твой новый начальник, – недобро усмехнулся незнакомец. – А теперь выйди и доложи как положено.

***

Зверское убийство пастора Джерри повергло все полицейское управление в шок. Впрочем, это не помешало полицейским достаточно быстро установить, что последними, видевшими пастора живым, были помогавший в обрядах мальчишка и… Нэнси Дженкинс.
– Стоп‑стоп! – мгновенно насторожился новый начальник управления капитан Мак‑Артур и стукнул узкой ладонью по стопке лежащих на столе папок. – Я правильно понимаю, что это та самая Нэнси Дженкинс, что фигурирует во всех этих делах?
– Так точно, – хмуро кивнул Шеридан. – Только капитан Бергман считает…
Мак‑Артур скрипнул зубами.
– Слушай, ты, лейтенант! Капитан Бергман отстранен от дел – запомни это и не заставляй меня напоминать.
– Слушаюсь, сэр, – прокашлялся Шеридан.
– Значит, так, – откинулся на спинку старого, с потрескавшейся от времени кожей кресла Мак‑Артур. – Быстро в прокуратуру; пусть выдают ордер на обыск дома этой Дженкинс.
– Но, сэр, – возразил Шеридан. – Ее муж прекрасный полицейский, да и сама Нэнси…
– Стоп, лейтенант, – упреждающе поднял руку вверх новый начальник полиции. – Вот этих соплей мне не надо. И никакой коррупции в подчиненном мне подразделении я не потерплю! Вам понятно? Понятно, я спрашиваю?!
Шеридан уныло кивнул.

***

Доктор медицины, действительный член Американской ассоциации душевного здоровья мистер Скотт Левадовски смог решиться на это не сразу. Но когда до Хьюстона дошла весть о зверском убийстве священника, понял, что тянуть далее просто не имеет права.
А потому, отложив все свои дела, он приехал к тамошнему начальнику полиции и, покусывая ногти, прождав у дверей кабинета что‑то около часа, все‑таки добился, чтобы его приняли.
– Я вас внимательно слушаю, мистер Левадовски, – устало откинулся на спинку новенького кожаного кресла офицер с умным строгим лицом.
– У меня есть пациент… – прокашлялся Левадовски. – И хотя, знаете… мне это было непросто сказать…
Офицер внимательно слушал.
– Но гражданский долг и ответственность, какие я волей‑неволей несу за… за… моральное состояние своих пациентов…
Офицер не прерывал.
– Вынуждают меня предпринять… В общем, я должен сказать… что так называемый… «Библейский потрошитель»…
Офицер побледнел.
– В общем, это, скорее всего, Нэнси Дженкинс, – выдохнул Левадовски. – Как ни прискорбно.
– Черт! – хохотнул офицер. – Я так и знал! – Он на секунду ушел в себя и резко подался вперед. – Но вы‑то как эту стерву вычислили, док?
Левадовски облизнул губы.
– Собственно… научный подход… ведь совершенно очевидно, что фаллическая зависимость… – доктор развел руки в стороны, как бы показывая размеры этой патологии, и тут же спохватился и начал объяснять, – это, знаете ли, мой собственный термин… я готовлю большую научную статью по этому поводу… так вот, фаллическая зависимость, когда пациент спит и видит только одно – мощный символ мужской мощи и плодородия…
Но Джон Мак‑Артур его уже не слушал. Да, пока ни в доме, ни на одежде этой Дженкинс эксперты не нашли ни капли крови, как не нашли ни орудий убийств, ни автофургона… и добиться ордера на арест ему так и не удалось – даже несмотря на поддержку мистера Маньяни. Но та регулярность, с которой само имя Дженкинс встречалось в черновиках этого старого пня Бергмана, во всех этих схемах и таблицах, та регулярность, с какой эта гадина засвечивалась чуть ли не в каждом убийстве, однозначно указывала именно на нее.
Однако чертов Бергман так и не основал на этом чудовищном, вопиющем ряде улик ни единого процессуального действия… Мак‑Артур усмехнулся – судя по тому, что рассказал ему один из офицеров, Тедди был неравнодушен к этой крашеной стерве. По меньшей мере, двое свидетелей видели, как Бергман обнял Нэнси Дженкинс после освобождения от заложничества и даже назвал ее «солнышком»… Хо‑хо!
«Тедди… Тедди… – усмехнулся Мак‑Артур, – такой опытный коп, а надо же: на чем обделался! На бабе!»
– Вы понимаете, о чем я говорю? – напомнил о себе гость. – Все это время она хотела кого‑нибудь убить!
– Да, конечно! – с энтузиазмом кивнул Мак‑Артур. – Продолжайте!
– Вот, в общем‑то, и все… – пожал плечами доктор и вдруг явно испугался. – Только у меня к вам огромная просьба: не надо обо мне упоминать журналистам… у меня ведь, сами понимаете, какая клиентура… да еще и клятва Гиппократа и все такое…
Мак‑Артур решительно кивнул.
– Обещаю, док. Но вот врачебное заключение я бы у вас все‑таки попросил… – и, увидев мгновенный испуг Левадовски, торопливо поправился: – Не для публикации, нет… просто как опорный документ. Так сказать, психологический портрет преступника, составленный квалифицированным экспертом.
Скотт Левадовски густо зарделся и удовлетворенно пробормотал:
– Исключительно из уважения к вам, мистер Мак‑Артур. Исключительно из уважения.

***

Салли было очень плохо. Сразу же после возмездия, ища, куда скрыться от вездесущей полиции, он кое‑как отмылся в ручье от крови безбожного пастора, наскоро простирал рубашку и брюки и побежал в летний парк. Пробрался в мужской туалет и спрятался в единственное подготовленное им убежище – за полированным щитом.
Здесь было темно, прохладно и безопасно, и поначалу Салли испытал огромное облегчение, а потом пришли мысли, и все изменилось. Салли прекрасно помнил, что по законам Библии всякого, кто посягнет на пожертвованное господу, следовало публично закидать камнями. А значит, пастор умер слишком легкой и далеко не такой позорной, какой заслуживал, смертью.
Но Салли тяготило не только это. Соблазнившись покарать пастора, он поставил под вопрос успешность своей следующей акции – публичное наказание Висенте Маньяни! И – хуже того – теперь Салли вообще не был уверен, что все делает правильно! Он не мог этого объяснить, но теперь ему вовсе не казалось, что именно продавший душу дьяволу Висенте – главный источник греха. Он всей кожей чувствовал: вокруг него бродят, проникая даже сквозь стены, куда как более могущественные и страшные силы… но что с этим делать, Салли не знал.

***

Бергман использовал все свое влияние. Сразу же после отстранения от должности он навестил прокурора, пользуясь старой дружбой, заставил себя выслушать и на пальцах объяснил, почему считает Нэнси Дженкинс невиновной в убийствах.
– Но ведь она – сущая психопатка! – обомлел прокурор, выслушав Бергмана.
– Верно, – кивнул Бергман, – вот только все ее душевные проблемы категорически не вяжутся с убийством. Она скорее жертва.
– И что ты от меня хочешь? – недоверчиво прищурился прокурор.
– Не дайте им сконцентрировать следствие на Нэнси. Рядом ходит куда как более опасный зверь, – прямо сказал Бергман. – А Мак‑Артур наверняка пойдет по легкому пути – лишь бы дело закрыть.
– Хорошо, это я понял, – кивнул прокурор. – А что за второе дело, о котором ты говорил?
Бергман помрачнел.
– В руках Мак‑Артура сейчас находится все, что я собрал на Маньяни.
Прокурор растерянно моргнул и побледнел.
– Бог мой… ты хоть представляешь, что тебя теперь ждет?
– С трудом, – сжал губы в ниточку Бергман.
– Да тебя на клочки разорвут! – заволновался прокурор. – Ты хоть понимаешь, с кем связался?! А теперь еще и Мак‑Артур! Он же тебя с превеликим наслаждением этому Маньяни сдаст!
– Я знаю, – вздохнул Бергман. – Поэтому за себя и не прошу. Просто хочу, чтобы если где‑то что‑то на меня всплывет, ты знал, откуда ветер дует.
Прокурор покачал головой.
– Боже, Тедди… как я тебе сочувствую!

***

Шли часы, затем наступило утро, а предназначенное господом испытание все никак не осуществлялось, и никто в туалет не заходил. А потом Салли уже не смог терпеть, покряхтывая от боли, вывалился наружу и принялся растирать до бесчувствия затекшие ноги. Сумел встать на ноги, не без труда выбрался на яростное летнее солнце и, прихрамывая, подошел к щиту для объявлений и рекламы. Некоторое время разбирал буквы самого большого объявления и вдруг все понял. Явно по наущению нечистого хитрый Висенте отменил торжество в связи с трагическим для всего города событием – смертью его преподобия пастора Джерри.
Салли бессмысленно уставился в щит. Насквозь греховный город не собирался отдавать ему одного из своих предводителей. Хуже того, они вовсе не собирались выбросить труп богопреступного священнослужителя собакам; они хотели похоронить его, как мученика – при огромном стечении народа, с речами и молитвами, под неусыпным контролем все того же Висенте Маньяни, губернатора и даже срочно прибывающего в город епископа.
Салли стиснул зубы. Он понимал важность публичного наказания всех – и Висенте, и губернатора, и, вероятно, такого же богопротивного, как и пастор Джерри, епископа. Но он понимал и другое. Подойти к этой троице ближе чем на сотню футов ему точно не позволят!
И только тогда он вспомнил, что в тайнике неподалеку от автозаправки итальянца Паоло так и лежит зарытый в песок, некогда забытый шлюхой Нэнси Дженкинс в кабинете мэра пистолет. Это был шанс.
Салли торжествующе усмехнулся и одним рывком сорвал огромное, превосходно отпечатанное объявление о панихиде в честь пастора Джерри. Теперь он, словно Иона – посланец и пророк божий, – собирался прямо указать этому городу на его место в глазах всевышнего.

***

Рано утром, за шесть часов до начала официальной церемонии погребения принявшего мученическую смерть пастора Джерри, на стол Мак‑Артуру положили небольшой, определенно выдранный из школьной тетради листок, исписанный мелким бисерным почерком.
– Что это? – нахмурился начальник полиции.
– По всему городу расклеено, сэр, – вытянулся в струнку лейтенант Шеридан.
Мак‑Артур недовольно вздохнул и поднес листок поближе к глазам.
– Грехопадение Израиля… наш избранный господом народ… империя зла… – он хмыкнул и поднял на Шеридана недоумевающий взгляд. – Что за чушь?
– По‑моему, это угроза, сэр, – заявил Шеридан. – Вы дальше читайте… там, в конце.
Мак‑Артур недовольно крякнул и уставился в самый конец текста.
«Величием славы Твоей Ты низложил восставших против Тебя, – шевеля губами, прочитал он, – Ты послал гнев Твой, и он попалил их, как солому».
– Господи, Шеридан, что за чушь вы мне принесли? Кто это написал?
Лейтенант как‑то странно посмотрел в сторону и неопределенно кивнул.
– Я… без вашего приказа… экспертам такую же отдал.
Мак‑Артур прищурился. Он строго‑настрого запретил офицерам хоть как‑то отступать от его распоряжений.
– Они говорят, – сказал Шеридан, – отпечатки те же, что были на машине Марвина Гесселя и в кабинете покойного мистера Тревиса.
Мак‑Артур побледнел.
В принципе, он предполагал, что сидящая фактически под домашним арестом Нэнси Дженкинс, дабы избавить себя от подозрений, как‑то свяжется со своим дружком… но чтобы так быстро?
– А отпечатков самой миссис Дженкинс здесь, естественно, нет… – задумчиво проговорил он, – хотя семья у нее религиозная, и идея этого, скажем так, послания, в принципе, могла принадлежать ей.
Он поднял глаза на лейтенанта.
– Что молчишь, Шеридан? Могла идея послания принадлежать ей?
– Я не знаю, сэр, – хмуро буркнул в сторону тот.
– Еще бы ты знал… – усмехнулся Мак‑Артур. – Вы здесь с этой стервой все заодно.
– Просто я думаю, нам надо искать мужчину, а не вешать все на Нэнси, – внезапно отважился посмотреть начальству в глаза Шеридан.
– А Дженкинс, по‑твоему, невиновна, – усмехнулся Мак‑Артур.
– Нет, сэр! – вытянулся в струнку Шеридан. Мак‑Артур бросил листок на стол и задумался.
Он был абсолютно уверен, что эта парочка работает в тандеме, – об этом говорили все собранные Бергманом факты, но как это доказать?
– Знаешь что, Шеридан, – вдруг улыбнулся он. – А давай‑ка мы проверим, кто есть кто.
Лейтенант непонимающе вытянул шею.
– В общем, так, – сразу сосредоточился Мак‑Артур. – Ребят из ее дома убрать; передвижению по городу не препятствовать.
Шеридан оторопел, и Мак‑Артур весело ему подмигнул.
– А к вечеру посмотрим, что из этого выйдет.

***

Когда Нэнси объявили, что все ограничения с нее сняты, она даже поначалу не поверила, а в обед к ней заехала Роуз Лестер.
– Слушай меня, Нэнси, в город не ходи.
– Почему? – искренне удивилась она. – Сегодня же как раз похороны пастора Джерри!
– Именно поэтому, – мрачно вздохнула Роуз. – Мак‑Артур чего‑то ждет, и, знаешь, если ты на чем‑то засыплешься, они с тебя уже не слезут.
Нэнси прикусила губу. Ее снова пытались запугать – даже через Роуз. И поддаваться этому она не собиралась.

***

Бергман старался побывать везде. Он тщательно обошел все подсобные службы, готовившие обряд, перезнакомился с рабочими, поговорил со штатным организатором и лично, пешком прошел каждый метр улицы, по которой должны были пронести гроб.
Он сразу увидел масштабы поставленной самому себе задачи. В отличие от Хьюго Тревиса, которого в последнее время горожане не слишком любили, пастор Джерри вызывал всеобщее уважение своим кротким нравом и воистину академической образованностью. Он легко вступал в дискуссии, но никогда не стремился поставить оппонента в неловкое положение. Он охотно помогал, но никому не напоминал об оказанной некогда поддержке. Он был настолько безупречен, что даже просто в его присутствии людям хотелось сделать что‑нибудь хорошее.
Именно это и создавало проблемы теперь. Народу предполагалось много – тысяч восемь, не меньше, а в такой толпе «Библейский потрошитель» мог подобраться к кому угодно совершенно незамеченным.
Собственно, Бергман предполагал, что у потрошителя будут три основные цели: новый мэр, губернатор и епископ. Проституток и прочий простой люд этот сумасшедший «гурман» не резал уже давно. Но вот как он собирается к ним подойти на расстояние удара шилом, Бергман не представлял.
Теоретически можно было допустить, что на этот раз потрошитель отойдет от привычной схемы и купит, к примеру, пистолет. Хотя, насколько помнил Бергман, маньяки крайне редко меняют однажды избранный способ убийства.
Но проглядывался вариант и похуже. Того же мэра или епископа можно было попробовать застать врасплох по пути в город, пока вокруг них будет относительно немного охранников. В таком случае в город приедет очередной труп, но тут уж ни Бергман, ни кто другой ничего поделать бы не смог.
И Бергман шел, заглядывал в проулки и виноградники, оценивал расстояние и время, подходы и пути к отступлению, старательно отгоняя от себя мысли о том, что параллельно тем же самым занимается вся городская полиция, а сам он изгнан, и вскоре его ждут в лучшем случае полное забвение, а в худшем – неизгладимый позор.

***

Никогда еще Нэнси так не боялась. Придя к дому мученически погибшего пастора, она все время вертела шеей, но вовсе не была уверена ни в том, что узнает Салли, когда увидит, ни в том, что это вообще должен быть тот самый Салли.
Но главное, невзирая на колоссальный опыт, сегодня ей впервые за много лет никак не удавалось подобрать к этому своему страху нужный ключик, так, чтобы превратить его в нечто иное, не такое постыдное.
Собственно, вариантов было немного, и Нэнси знала их наперечет. Во‑первых, если совсем уж невмоготу, страх можно было довести до его крайней точки, буквально до абсурда. То есть бояться так азартно и демонстративно, чтобы самой стало смешно. Пожалуй, это было первое, чему она научилась, – еще в начальных классах. Господи, как же они тогда с девчонками ржали!
Во‑вторых, страх достаточно легко превращался в допинг, например, перед экзаменом или, если уж на то пошло, перед первым запланированным соитием. Нэнси опробовала этот способ многократно, и он всегда срабатывал.
Но безусловно лучшим, хотя и самым сложным и непредсказуемым был третий вариант: превращение страха в восторг. Позволить страху быть и беспрерывно пробовать его на вкус, позволить ему беспрепятственно расти, чтобы довести его до космических размеров и просто купаться в нем – как в море.
Нэнси научилась этому довольно поздно, будучи уже достаточно взрослой женщиной, и с тех пор изо всех сил пыталась удержаться «на гребне волны». Но – бог мой! – как нечасто это удавалось по‑настоящему.
А вот теперь ей не удавалось ничто, ни первое, ни второе, ни третье. Впервые за много лет Нэнси просто боялась – даже постороннего взгляда ей в затылок.

***

Салли увидел знакомый затылок, только когда толпа длинным языческим змеем, перебирая чешуйками голов, подобралась к установленному на площади перед храмом помосту. В глазах сразу же поплыло, и он рванулся вперед, расталкивая фальшиво скорбящих зевак, пробился футов на двадцать и намертво застрял в беспорядочно копошащейся, зеленого блевотного цвета, массе бойскаутов. А едва он, стиснув зубы, попытался пробиться, на помост вышел мэр города Висенте Маньяни.
Толпа охнула и замерла.
– Друзья, – скорбно начал седой красивый мэр. – Граждане.
Салли взвыл и, чувствуя, что господь вот‑вот снизойдет и тогда станет поздно, отчаянно работая локтями, начал пробиваться к помосту.
– Сегодня мы прощаемся…
Знакомый затылок мелькал совсем рядом с помостом, в двух десятках футов от возвышающегося над толпой мэра. Салли зарычал, поднажал и… все‑таки прорвался через проклятых бойскаутов!
– Преподобный Джерри был…
Затылок, заветным поплавком, снова исчез и снова вынырнул, и Салли с упорством обреченного на муки ада, не обращая внимания на гневные окрики вслед, пошел прямо на него.

***

Нэнси слушала мэра невнимательно. Ей все время с параноидальным постоянством казалось, что в затылок ей кто‑то смотрит. А потом выступил с краткой речью губернатор, и только когда на помост вышел сам епископ, Нэнси превратилась в слух.
– Дети мои… – протянул руки вперед его святейшество. – Сегодня мы плачем…
Он говорил и говорил, и Нэнси неожиданно для себя словно выпала из этого пространства. Потому что только теперь поняла, откуда все происходит, ибо, говоря о покойнике, на самом деле епископ говорил о страхе. Он говорил о геенне огненной, ожидающей святотатца, о мщении, которое непременно воздаст ему господь, а главное, о том священном трепете, в котором столь праведно и, увы, столь недолго жил пастор Джереми, уже в силу своих глубочайших познаний понимающий, сколь велика и всесокрушающа сила всевышнего.
Нэнси вспомнила все: это бесконечное запугивание преисподней под видом Благой Вести, неделями сыпавшееся на ее маленького Ронни, едва он попадал на лето к бабушке; эту жуткую семейку Джимми, где никто, ни один из членов семьи, даже мужчина, не начинал нового дела без разрешения такого же вечно запуганного пастора; всю эту жуткую, многолетнюю давильню… и душа ее замерла.
«Бог мой, я не с тех начинала, – впилась она глазами в епископа. – Вот где настоящий сеятель ужаса!»

***

Салли шел к своей цели, как таран. Но когда начал выступать епископ, он остановился и замер – буквально в двух шагах от Нэнси Дженкинс. Ибо только теперь он понял, откуда исходят грязные потоки греха. А епископ говорил и говорил, даже не отдавая себе отчета в том, что столь решительно и беззастенчиво отсылаемый им в геенну подвижник божий может стоять внизу, у самых его ног.
И когда речь закончилась, Салли вырвал из‑за пазухи пистолет и начал безостановочно стрелять прямо в эту толстую, ненавистную, пропитанную продажностью и грехом рожу.

***

Едва раздались выстрелы – один, второй, третий, толпа охнула и мигом пришла в движение. Что‑то кричал пригнувшийся к помосту капитан Мак‑Артур, что‑то кричал патрульным Шеридан, но ситуация вышла из‑под контроля мгновенно. Люди бросились врассыпную, давя и отталкивая друг друга и внося еще большую сумятицу.
И только спустя бесконечно долгие три или даже четыре минуты, в основном благодаря настойчивому руководству начальника полиции Джона Мак‑Артура, Нэнси Дженкинс выдернули из поредевших рядов и, тыча ей в лицо подобранным где‑то неподалеку пистолетом и требуя немедленного признания, потащили к ближайшей полицейской машине.
– Ну, что, Дженкинс, – поигрывая желваками, поинтересовался Мак‑Артур. – Теперь‑то запираться не будем? Это твой пистолет?
Нэнси глянула на сунутую ей в лицо старенькую «беретту» и обреченно кивнула.
– Мой.

***

Когда Салли понял, что промазал, он пришел в неистовство, но толпа понесла его прочь от этого места так мощно, что вернуться и довести дело до конца он уже не мог. И только за два квартала от места его величайшего позора люди брызнули и рассыпались в разные стороны, а Салли повел вокруг глазами, растерянно хлопая себя по пустым карманам.
Господь уже давно снизошел на него, но чем осуществить возмездие, он не знал. И тогда он просто выхватил из толпы первую попавшуюся шлюху, повалил ее на землю и, брызгая слюной и сыпля проклятиями, принялся душить эту тварь и душил до тех пор, пока его самого не сбили с ног и не поволокли прочь, осыпая ударами полицейских дубинок.
Битва с Сатаной была безнадежно проиграна.

***

Тем же вечером, в нарушение всех писаных и неписаных правил, Джон Мак‑Артур с одобрения мэра города Висенте Маньяни дал пресс‑конференцию.
– Я пригласил вас, господа, – с прищуром оглядев битком набитый зал пресс‑клуба муниципалитета, начал он, – чтобы сообщить самое главное: так называемый «Библейский потрошитель» взят.
– Женщина не могла такое натворить! – выкрикнули снизу.
– Я тоже так думал, – кивнул Мак‑Артур. – До сегодняшнего дня. Я даже допускаю, что у нее может быть… я подчеркиваю, не должен, а может быть помощник. Но будьте уверены, у нас в руках, так сказать, идеолог и провозвестник, а зачастую, как сегодня, например, и непосредственный исполнитель всей этой жуткой и кровавой эпопеи.
– Откуда такая уверенность?! – снова выкрикнули из глубины зала.
Начальник полиции улыбнулся и пододвинул к себе тоненькую синюю папку.
– Вы ведь сказали, что женщина не могла такое натворить? – напомнил он в зал.
– Верно!
Мак‑Артур снова улыбнулся – криво и недобро.
– Но дело в том, что мы имеем дело не совсем… как бы это сказать… с женщиной.
Зал зашумел.
– Я поясню, – поднял руку вверх начальник полиции и неторопливо раскрыл синюю папку.
Он медленно и торжественно вытащил оттуда единственное, что там было, – стандартный, густо исписанный листок и показал его залу.
– Вот заключение эксперта. Доктор медицины, действительный член Американской ассоциации душевного здоровья, мистер Скотт Левадовски тщательно описал здесь все наблюдавшиеся в течение многомесячной и, увы, безрезультатной терапии миссис Дженкинс симптомы.
Он аккуратно водрузил экспертное заключение на место и, оглядев мигом притихший зал, добавил:
– По понятным соображениям это заключение публичному оглашению не подлежит, но заверяю вас, господа, все черты так называемой «фаллической одержимости» Нэнси Дженкинс описаны весьма детально и точно соответствуют всем материалам следствия.
Зал зашумел, задвигался, но в этом движении и шуме уже не было протеста, а только животное любопытство и – местами – омерзение.
И тогда со своего стула поднялся мэр города Висенте Маньяни. Он оглядел мгновенно начавший стихать зал суровым и значительным взглядом и тихо, заставляя к себе прислушиваться, и при этом веско произнес:
– Усилия, которые предприняли силы правопорядка и муниципалитет, слава всевышнему, принесли свои плоды, и в городе наконец‑то воцарились законность и порядок. Поэтому особая просьба к господам журналистам – хватит биться в истерике. Сенсаций больше не будет.

***

Обвинительное заключение по всем эпизодам было подготовлено за четыре дня. Понятно, что из него пришлось вымарать и восемьдесят тысяч долларов, и некий явно несуществующий черновик, якобы похищенные обвиняемой из сейфа оружейного магазина. Зато добровольное признание Нэнси Дженкинс в погроме офиса «Маньяни Фармацевтик» оказалось как нельзя кстати.
Как раз в это время завершила работу специальная комиссия по расследованию деятельности бывшего начальника местной полиции Теодора Бергмана. И материал, прямо изобличающий Бергмана в том, что он посадил невиновных мальчишек за преступление этой Дженкинс, подоспел весьма своевременно.
Главной же уликой был, разумеется, пистолет марки «беретта». Следствие обнаружило на нем те же отпечатки пальцев, что и на машине журналиста Марвина Гесселя, и они не принадлежали Нэнси Дженкинс. Однако под руководством молодого энергичного Мак‑Артура полицейские абсолютно точно установили, что сам пистолет был приобретен братом обвиняемой Крисом Такером в 1963 году, а уже через год, в 1964‑м подарен самой Нэнси. Чего она, впрочем, и не отрицала.
Так же детально было установлено, что все три выстрела в его святейшество были произведены именно из этого пистолета, а вскоре следствие отыскало и двух свидетелей, лично видевших, как Нэнси Дженкинс держала пистолет в руках, – вероятно, за доли секунды до того, как передать его своему сообщнику.
Конечно же, сыграли свою роль в обвинении такие точно установленные факты, как визит к Нэнси Дженкинс Роуз Лестер – за полчаса до нападения на нее неизвестного мужчины. И хотя своего сообщника Дженкинс так и не сдала, следствие было абсолютно убеждено, что журналиста Марвина Гесселя, имевшего неосторожность навестить обвиняемую и погибшего спустя час или два, убили по прямому указанию «Библейской потрошительницы».
И все‑таки, несмотря на целый ряд прямых и косвенных улик, это дело испытывало на пути к суду колоссальные трудности. Во‑первых, отчаянно сопротивлялись доведению дела до суда местные копы, к несчастью, знавшие Нэнси лично и введенные в заблуждение ее мнимым дружелюбием.
Во‑вторых, активную деятельность по обелению этой Дженкинс развернул и явно заинтересованный в этом, сам находящийся под следствием Теодор Бергман. И вот с его доводами бороться было намного сложнее.
Так, Бергман занял достаточно удобную, надо сказать, позицию, требуя от следствия найти того, кто оставил отпечатки. И Джону Мак‑Артуру пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить прокуратуру в самой очевидной вещи: нельзя не судить Гитлера, если по каким‑то причинам еще не арестован какой‑нибудь там рядовой Шванке.
К счастью, помогло экспертное заключение мистера Левадовски. Перед обстоятельным документом, составленным действительным членом Американской ассоциации душевного здоровья, пасовали даже вашингтонские бюрократы, которым Бергман, естественно, нажаловался в самую первую очередь. И, в общем‑то, теперь дело было только за судом.

***

Скотт Левадовски был вынужден поставить крест на частной практике в течение суток. Первой к нему пришла миссис Майлз, которая сразу же потребовала отдать ему все записи, которые он вел во время сеансов с ней, а затем буквально за пять‑шесть часов подтянулись и другие. Одни просто забирали папки со своими откровениями, другие норовили залепить пощечину, третьи обещали подать в суд… А потом наступил вечер, и доктор Левадовски признал, что обеспеченной, наполненной смыслом жизни частнопрактикующего психотерапевта пришел конец.
И тогда он позвонил в клинику.
– Сэм, – униженно попросил он, едва трубку взял его однокашник – теперь главный врач. – У тебя там для меня местечка не найдется?
В трубке закашлялись.
– Есть одно… но ты же знаешь наши правила… В прессу о пациентах – ни слова.
– Послушай, Сэм! – взмолился Левадовски. – Я не нарушал правил! Но ты же знаешь этих копов! В конце концов, это же наш профессиональный риск. Мы обязаны им сообщать…
В трубке снова закашлялись.
– Ладно. Приходи. Найдем тебе место. Но оклад у нас, ты и сам понимаешь, не чета частной практике.
Левадовски понурился. Это он знал.

***

В участке Салли продержали недолго.
– Ну и чего ты на эту девчонку набросился? – сразу задал ему вопрос мордатый и наверняка грешный полицейский. – Ну?
– И сошел господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие, – пробормотал Салли. – И сказал господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать…
Полицейский покосился в сторону сидящего за печатной машинкой коллеги.
– Что скажешь?
– Прикидывается, – уверенно усмехнулся тот.
– Повторить вопрос? – наклонился над Салли коп.
– И рассеял их господь оттуда по всей земле; и они перестали строить башню, – с горечью произнес Салли. – Посему дано ему имя: Вавилон.
– Не‑е… – с сомнением протянул мордатый. – Мне кажется, тут уже пора медиков приглашать.
И Салли приподняли, поволокли по длинному темному коридору, а потом ему заглядывали в глаза, просили произнести то или другое, спрашивали имя и место рождения, просили досчитать от пяти до одного и обратно, но он только смотрел на них печальными глазами так и не исполнившего свой священный долг ангела смерти и тихо проговаривал стих за стихом – все, что помнил.

***

Бергман пришел к Джимми Дженкинсу прямо домой.
– Скоро суд, – с порога объявил он.
Джимми втянул голову в плечи.
– А ты до сих пор ее не навестил, – напомнил Бергман.
– А это не ваше дело, – затравленно обрезал Джимми, – и вообще, я с ней развожусь.
– А дети? – удивился Бергман.
– Какие дети? – не понял Джимми. – Ее же лет на сорок упекут…
– Тем более навестить должны, – пожал плечами Бергман. – Уж это ты должен понимать?
– Нечего им там делать, – отрезал Джимми. – И так стыда на весь город.
Бергман сжал губы в ниточку.
– Слушай меня, Дженкинс. Внимательно слушай. Я тебе сейчас не как бывший начальник, а как мужик говорю: Нэнси невиновна, и дети должны это знать.
– Вы что – суд? – язвительно скривился Джимми. – Это суд должен решить, виновна она или нет.
Бергман раздраженно крякнул, явно хотел сказать что‑то резкое, но в последний момент удержался.
– Суд может и ошибиться, – покачав головой, тихо произнес он. – А вот отец права ошибаться не имеет. Хорошо, если ты это поймешь.

***

На первый прием в клинике Салли привели только спустя два дня. Низко опустив голову, он прошел в тихий светлый кабинет, а потом искоса глянул на врача и замер. Перед ним сидел док!
– Мистер Левадовски? – оторопело выдохнул Салли.
– Бог мой! Салли! – вытаращил глаза док. – Ты‑то как здесь?
– А вы? – впервые ответил вопросом на вопрос Салли.
Док смутился.
– Вот… – вздохнул он. – Решил работу сменить. Коллеги говорят, здесь мой опыт нужнее. Но ты‑то как сюда попал? Или постой… – док стремительно открыл тоненькую коричневую папочку. – Нападение? Ты напал на женщину? Но почему, Салли? Что случилось?
Салли всхлипнул и повесил голову.
– Я не знаю, док… Я, наверное, чего‑то не понял.
Левадовски вздохнул и сокрушенно покачал головой.
– А я тебе говорил, Салли, все надо анализировать до конца, по цепочке.
– Я анализировал, – всхлипнул Салли.
Левадовски расстроенно захлопнул папку и подался вперед.
– Слушай меня внимательно, Салли. Здесь не мой кабинет. То есть в смысле, не на воле… И чтобы отсюда выйти, ты должен делать все, что я скажу.
– Хорошо, док, – уже не так безнадежно всхлипнул Салли. – Я все буду делать. Вы только объясните мне, почему все всегда идет не так, как хочется.
Доктор медицины, действительный член Американской ассоциации душевного здоровья Скотт Левадовски криво улыбнулся, встал и подошел к огромному, густо зарешеченному окну. Отсюда на много‑много миль вокруг было видно только одно – бескрайняя бледно‑желтая техасская пустыня.
– А черт его знает, Салли, – с неожиданной даже для себя злостью тихо произнес он. – Черт его знает.

***

Оказавшись в камере совершенно одна, Нэнси некоторое время маятно бродила из угла в угол, раскачиваясь, наклоняясь и касаясь холодных бетонных стен, словно медведица в клетке передвижного зоопарка. Долго не могла уснуть, горестно плача об оставшихся там, за пределами этих стен, Ронни и Энни, а проснувшись, неожиданно почувствовала необыкновенный покой и ясность.
Все было предельно очевидно. Да, риск был невероятным по своей мощи удовольствием, но в основе его лежал страх. Да, степень риска, на который способен человек, – единственное его мерило: чем выше преодоленное препятствие, тем больше азарт и чувство победы в конце. Но человек – нормальный человек, тут же поправилась Нэнси, – избегает встречи со страхом.
В этом и была вся беда. Преодолевая сонмы страхов и только поэтому все дальше отрываясь от по‑детски прямодушных койотов, люди и создали современное общество, но… лишь для того, чтобы никогда и ничего уже не бояться.
Но теперь само общество только и делает, что запугивает человека. Потому что только так и можно заставить Джимми продолжать служить в опостылевшей полиции, а Ронни – таскать на себе героин и маршировать по улицам под руководством братьев Маньяни.
Ну, и конечно же, самым главным страхом, а значит, и самым главным ее противником был «страх божий». Нэнси видела, что все, абсолютно все страхи изначально гнездятся именно там, в создавшей всю западную культуру толстой черной книге с выдавленным на обложке золоченым крестом. Но именно этот страх она – плоть от плоти и кровь от крови христианнейшего Царства Добра – преодолеть не могла.

***

События развивались столь стремительно, что даже сам Висенте Маньяни едва успевал следить за их ходом. Во‑первых, до конца осознавшие, что с группировкой Карлоса покончено навсегда, колумбийцы приняли все его предложения до единого. Во‑вторых, гораздо быстрее, чем он сам ожидал, пришло подтверждение и от своих людей в ФБР, и отныне Висенте становился единственным человеком в округе, с кем было заключено детальное соглашение о юридическом, финансовом и организационном сотрудничестве с колумбийцами.
Понятно, что сразу же посыпались запросы из северных штатов, Канады и даже из Сайгона, и Висенте принялся стремительно деконсервировать все унаследованные от Карлоса оптовые склады кокаина. И теперь племянники Висенте целыми днями мотались с представителями дружественной колумбийской диаспоры по всем точкам, проводя инвентаризацию запасов и отчаянно оспаривая порой вполне разумные претензии новых партнеров.
Но были и проблемы. Так, Висенте всерьез тревожило шумное и скандальное дело «Библейского потрошителя» – Нэнси Дженкинс. И, хотя он и сумел, пусть и не без труда, заменить прокурора, лишь на первый взгляд и то – лишь неискушенному в политике человеку могло показаться, что с ней все решено. Кто‑кто, а уж Висенте прекрасно понимал, что от того, как он сумеет подать это дело, прямо зависит главное – качество и долговременность всей его политической карьеры. Потому что именно от грамотного позиционирования этого дела зависело в конечном счете и позиционирование Висенте Маньяни как публичного деятеля. Но вот как раз с делом Нэнси Дженкинс все шло отнюдь не гладко.
Во‑первых, следствию основательно подгадил опальный, сам уже находящийся под следствием Бергман. Старый хрыч нашел свои ходы в Генеральную прокуратуру и обвинил Мак‑Артура в чем только мог, разве что за исключением употребления наркотиков и растления малолетних. А во‑вторых, Висенте тревожила сама Нэнси. Эта тварь легко сознавалась в несущественных деталях типа погрома в офисе «Маньяни Фармацевтик», но совершенно игнорировала мнение назначенного ей адвоката и категорически не шла ни на одно из разумных предложений обвинения. Так что нормального «договорного» решения суда могло и не получиться. А вот это Висенте не устраивало.

***

– Дженкинс! – прокатился по камере бодрый голос охранника, и тяжелая железная дверь громыхнула и со скрежетом распахнулась. – На выход!
Нэнси встала с койки и, потягиваясь, побрела к выходу. Послушно встала у стены, дожидаясь, когда охранник закроет дверь опустевшей камеры, и, подчиняясь его жесту, побрела вперед.
– Что, опять адвокат пришел? – через плечо поинтересовалась она.
– Не‑е… – протянул охранник, – не адвокат.
Нэнси встревожилась.
– Господи, опять, что ли, допрос?
– Не‑е… Дженкинс, не допрос, – издевательски хмыкнул охранник.
Нэнси недовольно покачала головой.
«Может, кто‑то из Маньяни?» – подумала она и зябко поежилась.
В последнее время Нэнси всем существом чувствовала нависшую над ней угрозу, и всякие «сюрпризы» ей нравились все меньше и меньше – особенно со стороны многочисленной и могущественной семьи нынешнего мэра.
– А куда мы идем? – внезапно встревожилась она, когда охранник жезлом направил ее направо, а не, как обычно, налево.
– Там и узнаешь, Дженкинс, – лениво протянул охранник.
«Точно – Маньяни!» – поняла она и тут же расправила плечи и пригладила волосы. Выглядеть перед этими нагловатыми ребятами сломленной не хотелось.
– Стоять, Дженкинс, – распорядился охранник.
Она остановилась и, чувствуя, как молотится внутри непослушное сердце, попыталась собраться. Дверь заскрежетала, и охранник легонько подтолкнул ее в спину.
– Вперед, Дженкинс.
Она вошла, дверь сзади с грохотом захлопнулась, и только тогда кто‑то включил свет. Нэнси оглядела огромную свежевыкрашенную в нежный салатовый цвет камеру и ощутила, как слезы заливают ей лицо.
– Давайте, детишки, встречайте мамку! – подтолкнул застывших посреди комнаты Энни и Рональда Бергман и обнял тоже плачущую Маргарет за плечи.

***

Стол был накрыт как на день рождения.
– Когда мы жили во Львове… – с аппетитом обгладывал поджаристые и даже еще теплые свиные ребрышки бывший начальник полиции, – мы себе такое разве что раз в году позволить могли.
– А ты почему вина женщинам не налил? – пихнула его в бок Маргарет, потешно строя шалашиком густые латиноамериканские брови.
– Так вот, когда мы жили во Львове… – схватился за бутылку Бергман.
Но Нэнси не слышала да и не слушала. Она воспринимала обещанное Бергманом давным‑давно, кажется, целую жизнь назад барбекю как свой собственный поминальный обед, а потому лишь еще крепче прижимала к себе детей, отчаянно боясь неизбежного наступления той минуты, когда придет пора расставаться.
– Ты лучше расскажи ей про Генеральную прокуратуру, – снова толкнула мужа в бок Маргарет.
– Да, – кивнул Бергман. – Генпрокурор твоим делом живо заинтересовался, так что шансы на пересмотр дела у тебя, скажем так, неплохие.
– И Роуз Лестер тоже крепко помогает, – вмешалась Маргарет. – Да и все ребята из участка… Заявления‑то ваши лежат – и от Теодора, и от Роуз… так что розыск настоящего «потрошителя» никто не отменял.
Нэнси пожала плечами. На то, что копы найдут «потрошителя», она уже не надеялась. Следователь ей прямо сказал, что, как только ее взяли под арест, убийства прекратились. Абсолютно. И Нэнси имела все основания считать, что именно это и окажет на суд решающее влияние.
А потом наступил вечер, и она, тепло поблагодарив Маргарет и Бергмана за этот немыслимый подарок, нежно обняла Энни и Рональда, получила от засмущавшегося взрослеющего сына аскетический поцелуй в щечку и, стараясь не показать, что давно уже глотает слезы, стремительно выбежала в коридор.
Дверь заскрежетала, хлопнула, и на нее снова обвалился тюремный полумрак – как она понимала, навсегда.

***

Во время чтения обвинительного заключения Нэнси держалась неплохо, но первый же свидетель обвинения привел ее в полное замешательство.
– Томас Квинси, работник службы охраны магазина «Истинный Париж», – объявил прокурор. – Пройдите, пожалуйста, сюда, мистер Квинси…
Нэнси затаила дыхание.
– Расскажите суду, при каких обстоятельствах вы впервые увидели обвиняемую.
Крупный пышноусый мужчина принялся говорить, и зал замер. Он рассказал обо всем: как заметил, что покупательница сунула за пазуху нечто алое, как подошел к ней и потребовал показать ему, что именно она пыталась вынести за пределы магазина, как она сначала возражала, а затем начала упрашивать и предлагать деньги.
Нэнси тряхнула головой. Она категорически не понимала, как Мак‑Артуру удалось его найти!
– А что она сделала потом, мистер Квинси? Вы помните? – заинтересовался прокурор.
Охранник зарделся.
– Она меня ударила.
– Куда она вас ударила, мистер Квинси?
Охранник низко опустил голову.
– Между ног, ваша честь.
Зал взволнованно загудел, а прокурор повернулся к судье.
– Мы еще вернемся к этому особому интересу обвиняемой к тому, что находится у мужчины между ног, ваша честь.
Судья пожал плечами.
– Следующий свидетель обвинения Арчибальд Свейсон, – провозгласил прокурор.
Свидетель вышел к трибуне, и Нэнси едва удержалась, чтобы не спрятаться под стол, – это был тот самый порочный красавчик Арчи из казино!
– Расскажите суду, мистер Свейсон, как с вами поступила обвиняемая.
Арчи, нимало не смущаясь, начал рассказывать, и Нэнси только и оставалось, как мысленно хоронить себя все глубже и глубже.
– А потом она попросила меня раздеться, – красиво жестикулируя, вспоминал Арчи.
– Полностью?
– Да, ваша честь. Я не хотел, но она сказала, что хочет видеть… его.
Зал охнул.
– Поясните суду, мистер Свейсон, что значит «его».
– То, что у меня в плавках, ваша честь, – пожал широкими плечами Арчи.
Нэнси застонала и ткнулась головой в стол, и лишь когда вышел давать показания Джимми, заставила себя распрямиться.
– Вас предупредили о том, что вы имеете право отказаться от показаний по делу миссис Дженкинс, мистер Дженкинс?
– Да, ваша честь, – хмуро отозвался Джимми. – Но я решил, что мне нечего скрывать от закона.
– Тогда расскажите суду то, что вы знаете. Джимми начал рассказывать, и Нэнси впервые в жизни пожалела о том, что родилась на свет.
Он припомнил все. Как его жена, а тогда еще невеста, нахулиганила на чужой свадьбе, поставив пластинку с буги‑вуги. Как она исчезала по ночам. Как при детях затащила в супружескую спальню тележурналиста Марвина Гесселя и пробыла там наедине с ним порядка сорока минут. Как однажды он узнал от друзей, что ее, вместе с компанией хиппи, в состоянии полной невменяемости задерживали полицейские из соседнего города.
– Ваша честь, я протестую, – возразил адвокат. – Свидетель должен говорить только то, что видел сам. Тем более что факт задержания моей подзащитной документально ничем не подтвержден.
– Протест принят, – кивнул судья.
Джимми принялся вспоминать, как однажды, придя домой, обнаружил, что ужин не готов, и затем это повторилось еще восемь раз. Как активно она возражала против участия их сына Рональда в патриотической деятельности бойскаутов… и продолжал вываливать это все еще около двух часов подряд.
И постепенно Нэнси обвыклась. Она вдруг поймала себя на том, что может весьма точно предсказать, что он припомнит ей на следующем «витке» своей бесконечной истории, а уж то, о чем он промолчит, она знала наверняка.
А потом они вызвали Ронни.
– Я протестую, ваша честь! – мгновенно отреагировал адвокат. – Это немыслимо!
– Прошу ознакомиться, ваша честь, – подошел к судье прокурор. – Вот постановление окружного суда о лишении Нэнси Дженкинс всех прав материнства. А разрешение второго родителя – мистера Дженкинса мы получили.
Зал охнул, а Нэнси в одну секунду словно разбил паралич. Она сидела и только бессильно шевелила ртом, как рыба, выброшенная на берег, не в силах ни что‑то сказать, ни даже понять, что здесь происходит!
Но зал постепенно затих, а судья надел очки и начал внимательно вчитываться в текст постановления окружного суда. Он определенно понимал, что решение вынесено в нарушение всех процессуальных норм и вдребезги рассыплется при первой же серьезной юридической оценке суда вышестоящего. Но он знал и другое: за этим решением стоят о‑очень могущественные силы.
– Вы уверены, что эти показания необходимы? – наклонив голову, глянул он из‑под очков на прокурора.
– Более чем, – твердо кивнул тот.
Едва отошедшая от шока Нэнси превратилась в слух. Она категорически не представляла, что может сказать о ней Рональд в пользу обвинения. Она просто не понимала, зачем весь этот цирк, если и так, уже все ясно! Но потом вышел Рональд, и она поняла, что не знала о своем сыне ровным счетом ничего.
– Вы сами‑то уверены, что ваши показания так важны, молодой человек? – вопреки регламенту первым поинтересовался судья.
Рональд кивнул.
– Тогда прошу, – кивнул прокурору судья. – Начинайте.
Нэнси вжалась в стул.
– Расскажи, Рональд, каким образом ваш телевизор оказался на помойке, – тихо попросил прокурор.
Нэнси обмерла.
– Мама в него стреляла, – низко опустив голову, тоненьким слабым голосом произнес Ронни.
Зал охнул.
– А почему она в него стреляла? – почти ласково поинтересовался прокурор. – Ты можешь объяснить?
Ронни замотал головой.
– Я не знаю, почему… я в тот день сдал все тесты на отлично, и у нее… – Ронни напрягся и все‑таки выговорил заученное: – У нее не было оснований… сердиться. А потом она подошла – вот так, – показал он, – со спины и выстрелила в телик из своей «беретты».
Зал ошарашенно молчал.
– Обращу ваше внимание, ваша честь, – повернулся к судье прокурор. – Речь идет о той самой «беретте», из которой стреляли в епископа.
Нэнси застонала и снова стукнулась лбом в стол.
«Господи! Ронни‑то вам зачем?»

***

Висенте Маньяни был доволен. Первый день суда прошел как по нотам, а главное, обвинению, похоже, удалось поломать дух этой стервы.
Вообще‑то идея с показаниями Рональда Дженкинса принадлежала самому младшему его внучатому племяннику – Рикардо. Висенте усмехнулся: он всегда был в курсе того, чем занимаются эти засранцы, и ему уже за два часа до принятия ставок доложили, что Рикардо организовал среди бойскаутов пари на то, сдаст Рональд Дженкинс свою мать или не сдаст.
Понятно, что ставки были высокие, и понятно, что Рикардо знал, что делает, и задолго до того, как ввязаться в этот спор, основательно «поговорил» с Рональдом, на пальцах объяснив, что того ждет, если он, Рикардо Маньяни, проиграет пари.
Висенте недобро засмеялся. Ему не нравилось, что Дженкинс‑младший на это пошел, хотя, с другой стороны, каждый получает то, чего заслуживает. Но главное, – Висенте улыбнулся, – он видел в Рикардо самого себя, только помоложе; Висенте и сам никогда не рассчитывал на случай, твердо зная, что каждый выигрыш нужно создавать своими собственными руками.

***

Второй день заседания суда был посвящен уликам и показаниям экспертов. Понятно, что судье не нравилась эта безумная спешка, но именно так решил мэр города Висенте Маньяни. И первым в списке значился мистер Скотт Левадовски.
– Что вы можете сказать суду как эксперт? – начал прокурор.
Доктор приосанился, прокашлялся и огладил красивую, в стиле Зигмунда Фрейда бородку.
– Ну… здесь многое можно сказать…
– Смелее, мистер Левадовски, – подбодрил его прокурор. – Вы ведь неплохо изучили обвиняемую?
– В общем… я, как специалист… конечно, да.
– И что вы можете сказать о ее склонностях, – начал подсказывать прокурор, – об этой ее… – он заглянул в текст обвинительного заключения, – фаллической одержимости. Об этой ее тяге к насилию… Вы ведь, как я понимаю, в этой сфере наиболее квалифицированный специалист в стране?
Скотт Левадовски зарделся.
– Ну… собственно, не только в стране. Я бы сказал, даже во всем мире… хотя моя статья пока и не опубликована… но, тем не менее…
Нэнси впилась в доктора глазами. Она уже чувствовала, что именно отсюда исходит главная опасность.
Левадовски поправил очки, несколько раз тяжело вздохнул и, беспрерывно оглаживая бородку, начал:
– Собственно, кастрационный комплекс я отметил у Нэнси Дженкинс практически сразу. Эта, знаете ли, зависть к пенисам отца и братьев, это подглядывание, эта отчетливая ревность.
Нэнси окаменела.
– Однако первое время, я, как квалифицированный специалист, естественно, подвергал свои выводы сомнению и тщательному многоуровневому анализу.
Нэнси не могла этого видеть, но зал буквально не отводил от доктора глаз, и, явно чувствуя этот молчаливый и очень напряженный интерес, Левадовски начал говорить все громче и громче, постепенно переходя к самым патетическим нотам, на какие только был способен.
– Я, как всякий мыслящий человек, естественно, задавал себе вопрос: может ли Нэнси Дженкинс, мать двоих детей и жена полицейского, быть ассоциирована с жуткой историей доктора Джекила и мистера Хайда?! Может ли это нежное, ангелоподобное существо в считанные часы, а может быть и минуты, превращаться в монстра, сметающего все на своем пути?
Зал сидел, открыв рот.
– А потом я это увидел.
Кто‑то охнул.
– Нет, – артистично повел рукой доктор, – у нее не выросли клыки, и она не обросла шерстью. Давайте оставим эти старые как мир сказки Голливуду. Но по‑настоящему опытный специалист может о‑очень многое увидеть в самом безобидном жесте и самом тихом слове.
– Ближе к сути дела, пожалуйста, – раздраженно оборвал доктора судья.
Левадовски смешался, но, получив ободряющий взгляд прокурора, взял себя в руки.
– Извольте. Нэнси Дженкинс определенно наделена яркими чертами эксплозивного психопата.. Собственно, этот патологический склад личности, «эго», как сказал бы Фрейд, образующийся в результате уклонения развития человека от нормального, часто из‑за влияния неблагоприятных условий внутриутробного развития.
Нэнси тряхнула головой. Нет, отдельные слова и фразы она прекрасно понимала, но смысл речи в целом ускользал от нее начисто. А тем временем доктор говорил и говорил, и зал постепенно начал клевать носом и даже откровенно засыпать, а потом Скотта Левадовски как выключили, и даже прокурор с облегчением вздохнул.
– Спору нет, – после секундной паузы кивнул судья, – речь впечатляющая. Но из чего конкретно вы вывели ваше экспертное заключение?
Левадовски улыбнулся и кивнул в сторону прокурора.
– У обвинения есть прекрасная видеопленка, на которой Нэнси Дженкинс берут в заложницы. Просмотрите ее, ваша честь. Уверяю вас, все вопросы отпадут сами собой.
«Господи! Нет!» – охнула Нэнси, но в зал суда уже вносили видеомагнитофон и телевизор, и ей стало непреложно ясно, что прямо сейчас и состоятся ее торжественные похороны; что этот ожидающий ее прилюдный позор и есть последний гвоздь в ее гроб. И тогда она откинулась на спинку стула и захохотала – неудержимо и безостановочно.

***

К объявленному судьей перерыву Скотт Левадовски чувствовал себя так, словно перекидал десять тонн кирпичей, но, тем не менее, впервые за много месяцев был по‑настоящему удовлетворен.
– Нормальная истерическая реакция… – бормотал он себе под нос, пытаясь параллельно оценить, насколько реально обещанное Висенте Маньяни повышение до уровня заместителя главврача клиники.
«А что, у него связи хорошие… может, и выйдет что…» – решил он и, не без труда пробившись через гудящую толпу, двинулся к туалету. Шмыгнул в заветную дверь, подошел к писсуару и принялся расстегивать пуговицы.
В туалет зашел кто‑то еще, и он машинально развернулся чуть в сторону, так, чтобы закончить свое дело вне пределов чужого взгляда.
– Левадовски… – позвали его со спины низким вибрирующим от напряжения голосом.
– Да? – с изумлением развернул он голову и убедился, что слух его не подвел: сзади стояла женщина – крупная, коротко остриженная, в безвкусном розовом платье с огромными тропическими цветами и с какими‑то странными, словно колотыми шрамами по всему лицу. – Что вы здесь делаете, мэм?!
– Ты скотина, Левадовски, – покачала головой женщина.
– Выйдите! Я требую!
И тогда она развернула его, потянула на себя и, стиснув зубы, ударила коленом в пах.
Левадовски задохнулся от пронзившей все тело невыносимой боли и рухнул на колени. И тогда эта бабища ухватила его за волосы и развернула лицом к писсуару.
– Ты скотина, Левадовски, – с чувством повторила она и сунула его головой в мокрое фарфоровое ложе. – Это тебе за Нэнси, гад! Запомни это, Левадовски.

***

Поздно вечером третьего дня, когда обвиняемую вывезли из здания суда обратно в тюрьму, а все зеваки разошлись по домам, в комнате совещаний собрались трое самых важных во всей этой истории лиц – прокурор, Скотт Левадовски и мэр города Висенте Маньяни. Судья сразу объявил, что лично его это дело никак не касается, а потому что они решат, то он и огласит в качестве приговора.
– Значит, так, – положив крупные, покрытые черным волосом руки на стол, начал мэр. – Вопрос у нас простой: что с ней делать? У кого какие соображения?
– Она абсолютно нормальна, а потому подсудна, – пожал плечами Левадовски.
– Вы же сами сказали, что она психопатка, – удивился прокурор. – Как это… экспо… экспло…
– Эксплозивная, – не выдержал издевательства над термином Левадовски.
– Ну вот, – развел руками прокурор, – и как нам ее сажать с таким‑то диагнозом? Ее, так получается, лечить надо.
Висенте заинтересованно слушал, но пока в разговор не встревал.
– Психопатия, строго говоря, не является заболеванием, – искоса глянув на мэра, пожал плечами Левадовски. – Я же говорил вам: это скорее патология социокультурного развития.
Прокурор сокрушенно покачал головой и тоже глянул в сторону мэра.
– Но если я ее посажу, у нее останется возможность подачи апелляции. А в клинике ее можно лет пятьдесят продержать, и никакая апелляция не поможет.
– Имейте совесть! – вспыхнул Левадовски. – Почему именно в клинике? И потом, с чего вы решили, что апелляцию удовлетворят?
И тогда мэр подал знак рукой, и оба спорщика смолкли.
– Второй может объявиться, – мрачно пояснил доктору мэр. – И необязательно здесь. А вы понимаете, что будет, если он даст признательные показания где‑нибудь в Нью‑Джерси?
– Что? – недоуменно уставился на него Левадовски.
– Что‑что! – передразнил его Висенте. – Развалится все к чертовой матери! Я‑то в этом НьюДжерси никто!
Все трое смолкли и некоторое время так и сидели, и наконец Висенте решился:
– Значит, так: сажать ее нельзя. Не приведи господь, если копы и впрямь этого потрошителя где‑нибудь в другом штате возьмут. Но содержать эту стерву нужно под присмотром, и лучше, если подольше.
Левадовски недовольно крякнул.
– У меня и мест свободных нет, господин мэр! Было три, но недавно новых больных привезли… Куда я ее?
– Ты, главное, диагноз поставь, – с облегчением навалился на доктора прокурор. – А куда ее засунуть, мы найдем. Верно, Висенте?
Висенте неопределенно мотнул головой, но тогда уже взвился Левадовски.
– Ну уж нет! А если мой диагноз не подтвердят? У меня же репутация! Как вы не поймете?!
Висенте прислушался и энергично кивнул.
– Доктор прав. Другая клиника нам не подходит. Будем сажать в эту. Главное, чтобы публика видела, что она действительно невменяемая, а это сделать нетрудно. Кокаина я дам.
Левадовски шумно глотнул.
– Не надо мне вашего кокаина! Нельзя ей в такой ситуации кокаин!
– А что можно? – заинтересованно посмотрел на него мэр и, видя, что тот снова никак не может решиться выдавить из себя нужное слово, взбеленился: – Ты давай думай быстрее, док! У меня встреча на восемь вечера назначена, а я здесьс вами торчу!
Левадовски обреченно вздохнул.
– Есть у меня средство… Сделаю.

***

Скотт Левадовски и в самом деле был перед нелегким выбором. Прямо сейчас в изоляторе содержались трое: пожилой фермер, перерубивший топором половину семьи – всех, кто не успел убежать; девчонка, наглотавшаяся «кислоты» и в результате беспрерывно галлюцинирующая уже третий день подряд, и Салли.
С фермером все было понятно, и в отделении для буйных к его приему давно уже приготовились. Девчонку, в принципе, следовало еще подержать в изоляторе, регулярно давая мочегонные препараты, но пройдут ли у нее галлюцинации в течение хотя бы двух‑трех дней, Левадовски не знал – ЛСД, который она приняла что‑то около полутора тысяч миллиграммов, порой давал о себе знать и через месяц, и через год.
Оставался Салли. Скотту Левадовски было искренне жаль этого простого, хорошего парня. Как показал тщательный медицинский осмотр, у него практически так и не развились яички, что, вероятно, и послужило искажению общей гормональной картины и формированию личности слабой, зависимой от авторитетов и практически неспособной к сколько‑нибудь самостоятельному существованию.
Пожалуй, будь у Левадовски выбор, он бы так и оставил Салли где‑нибудь при больнице – сначала в качестве пациента, лет на шесть‑семь, а затем, к примеру, уборщиком. Но у Левадовски не было выбора; ему необходимо было срочно освобождать одно место – для Нэнси Дженкинс.
«Кстати, и для нее надо препарат приготовить, – вспомнил доктор. – И лучше, если заранее… что‑нибудь в пудинг…»

***

После того как у нее отняли все, Нэнси чувствовала себя, как пустая дубовая бочка, – ни мыслей, ни сожалений, ни надежд. Но затем пришел охранник, поставил на стол небольшую тарелочку с пудингом и улыбнулся.
– Вам надо подкрепиться, миссис Дженкинс. Сегодня приговор, а вам нужно быть сильной.
Нэнси смерила его почти ничего не видящим взглядом и снова опустила глаза в пол.
– Покушайте, прошу вас, – присел на корточки охранник. – И Бергман мне сказал, что вам лучше подкрепиться. Они там с Маргарет что‑то придумали.
«Бергман? – шевельнулось в голове. – Что он мог придумать, когда все уже придумано?» – и все‑таки взяла ложку.
А потом ее привезли в здание суда, и, странное дело, она действительно словно набралась сил, и впервые за много‑много дней она смотрела в будущее с оптимизмом.
– Привет, ребята! – помахала она рукой сгрудившимся возле высокой лестницы суда копам. – Как дела?
– Спасибо, Нэнси, ничего… – ответили двое или трое, но остальные торопливо отвернулись.
– Не переживайте, ребята, – рассмеялась Нэнси, – Бергман что‑то придумал, и я скоро выйду!
Копы, особенно те, что стояли позади, начали бурно перешептываться.
Нэнси провели в зал, усадили на стул, но ей все не сиделось. Она вертелась, разглядывала публику, а затем, так, словно видела небо впервые, уставилась в окно.
– Прошу всех встать, – громко произнес пристав.
Нэнси улыбнулась и ясно, словно с двух‑трех футов увидела лежащую на подставке у места для допроса свидетелей Библию. Заповеданная самим богом священная книга, именем которой неведомый потрошитель убил столько человек, лежала на подставке мертвой безжизненной тушкой, позволяя лгать и подтасовывать факты.
– Встаньте, Нэнси, – помог ей подняться адвокат.
Она улыбнулась и равнодушно махнула рукой. Страх, которой только и правил этим миром, в очередной раз победил, но ей было все равно. Она думала об Иисусе.
Нэнси неплохо знала Новый Завет, а некоторые места могла пересказать наизусть, но только теперь задалась простым вопросом: а призывал ли Иисус бояться Отца Его? Было ли такое хотя бы однажды?
И едва она об этом подумала, как страницы Завета потекли перед ней, словно широкая серебристая река.
Нэнси узнавала здесь каждое слово, и от этого ее почти растворившаяся в мерцающем воздухе зала суда грудь переполнялась радостью и удивительным покоем.
– Принимая во внимание… и учитывая тот факт… – доносилось как из тумана, но ее все то, что происходило снаружи, ни в малой степени не интересовало.
«Страх»… «страх и трепет»… «страх божий»… – все эти многократно цитируемые матерью Нэнси слова и фразы без счета вспыхивали перед ней ярко‑малиновым неоновым светом, но ни одно из них не принадлежало лично Иисусу – только его неверным, предавшим Его все как один ученикам.
– …принципы свободы и гуманизма… – донеслось до нее как сквозь вату… и Нэнси заплакала. Апостолы не просто предали Христа, они развернули все с точностью до наоборот, подменив заповеданную Иисусом любовь – страхом.
– Нэнси, держитесь! – прошипел прямо ей в ухо адвокат.
Нэнси громко икнула, обреченно махнула рукой и продолжила листать огненные страницы Завета… как вдруг… увидела то, на что уже и не рассчитывала!
«В любви нет страха», – в самом конце книги, напрочь опровергая все, сказанное остальными, упрямо провозглашал Иоанн Богослов – единственный, последовавший точно за Учителем.
Нэнси обмерла, и уже в следующий миг перед ней торжественным симфоническим аккордом прозвучала ключевая фраза отважного, как и его Великий Учитель, Иоанна: «Боящийся несовершен в любви».
– С принудительным содержанием в психиатрической клинике… – прогремел над притихшим залом приговор.
– Джимми… – зарыдала она, пала на колени и начала с громким, пронизывающим всю Вселенную стуком биться головой об пол. – Муж мой!!! Что ты с собой сделал?!

***

Нэнси Дженкинс провела в состоянии беспрерывного бреда одиннадцать суток. Доктор Левадовски буквально сбился с ног, пытаясь вытащить чертову шлюху в реальный мир, и с каждым новым днем все больше убеждался, что она сопротивляется этому отчасти осознанно.
Собственно, весь ее бред в той или иной мере был сопротивлением реальности. Нэнси охотно и подолгу разговаривала с Христом как равная, довольно жестко отругала апостола Петра за предательство и напрочь отказывалась увидеть даже ухаживающую за ней медсестру.
Доктор Левадовски даже начал подумывать о такой радикальной мере, как электрошок. Да, частичная потеря памяти при этом была возможна, но в ее состоянии это бы воистину стало благом. И только непонятное, упорное, совершенно выводящее Левадовски из себя сопротивление главврача помешало этой вполне оправданной мере.
А потом она открыла глаза и посмотрела на доктора ясным, спокойным взглядом.
– Я в клинике? – только и спросила она.
– Совершенно верно, – нервно потирая руки и молясь только об одном – чтобы она не выпала обратно, в древнюю Галилею, подтвердил врач.
– Понятно, – сказала она.
И все.

***

Первый же сеанс терапии с доктором Левадовски обрушил на нее такую невообразимо огромную волну страха, что Нэнси едва не задохнулась от наслаждения. Она смотрела, как он набирает в шприц лекарство, как протирает ей сгиб локтя, как медленно, с явным удовольствием вводит ей в вену сводящий ее с ума препарат, и космических размеров ужас обрушивался прямо в ее кровать и начинал отрывать от нее кусочек за кусочком.
Она знала, что рано или поздно Левадовски ее убьет. И она знала, что он знает, что она это знает. Это и было его главным удовольствием. Как, впрочем, и ее.
Балансировать на самом краю жизни и смерти, бытия и небытия, себя и того, что приходит, когда она растворяется в Ужасе, было настолько… – Нэнси попыталась подобрать точное слово и не смогла… – настолько… ага! захватывающим, что все остальное, включая лицо Рональда в тот миг, когда он рассказывал о телевизоре, и даже Энни… на их последнем совместном барбекю… все это отходило на второй план, а затем попросту исчезало. Правда, тогда начиналось иное.
– Итак, – убедившись, что она «поплыла», склонился над ней доктор Левадовски. – Давай‑ка начнем сначала. Когда ты в первый раз позавидовала фаллосу отца?
– Да, я помню! – отчаянно защищая то, что еще от нее оставалось, выдохнула она. – Это было летом 1941 года. Да, совершенно точно – летом. Он как раз вышел в летний душ, а я спряталась неподалеку.
Доктор Левадовски, невыносимо громко причмокивая, облизнул губы и со скрежещущим звуком поставил в блокноте жирную галочку.
– Хорошо, Нэнси, молодец. А когда ты впервые позавидовала фаллосам братьев?
Нэнси заметалась. Она забыла, что говорила в прошлый раз, а легенду следовало соблюдать, иначе сеанс терапии обязательно повторится.
– Ну? – придвинулся к ней доктор. – Так когда?
Ему отчаянно не хватало материала для задуманной статьи об учащающихся случаях фаллической одержимости, и только Нэнси могла поставить его в нужном количестве.
– Ну? – с угрозой придвинулся еще ближе доктор Левадовски, и пространство невыносимо болезненно сгустилось.
– В сороковом? – наугад выдохнула Нэнси и тут же поняла, что попала в точку.
– Хорошо… – отодвинулся Левадовски, и пространство, стремительно разряжаясь голубыми электрическими искрами, горячей жвачкой потянулось вслед за ним.
А потом было еще полтора часа напряженной «работы», и Левадовски, абсолютно довольный собой, отечески потрепал пациентку по щеке и вышел прочь.
Нэнси тяжело выдохнула и закрыла глаза. Через четыре часа ей предстоял следующий тур, и она должна была отдохнуть.
– Нэнси, ты ждешь меня? – прошептал ей в самое ухо Бенни.
– Конечно, жду, – через силу улыбнулась она.
– Тогда давай начинать.
«Еще слишком рано… – подумала Нэнси. – У меня еще четыре часа…»
– Что же ты, Нэнси? – больно ухватили ее за самый кончик носа. – Пора!
Она застонала, с трудом разлепила веки и увидела Бенни.
– Кто первый? Ты или я? – нетерпеливо склонился над ней Бенни.
«Придется вставать…» – обреченно подумала Нэнси.
– Конечно же, ты.
Бенни расплылся в улыбке и принялся расстегивать стягивающие ее тело ремни.

***

Они занимались этим по ночам – уже вторую неделю. Так уж вышло, что Нэнси оказалась единственной, разглядевшей, что на самом деле нужно черному санитару Бенни. Вот и сейчас Бенни, как всегда, отвязал ее от кровати, бережно поддерживая под руку, провел через восемь дверей, лишь немного задержавшись в саду, чтобы позволить Нэнси отдохнуть и подышать, протащил ее через весь двор и подвел к шестому процедурному боксу.
– Сейчас, Бенни… – задыхаясь от вожделения, пробормотал он сам себе и принялся отмыкать один замок за другим. – Потерпи, милый… еще немного…
Дверь наконец открылась, и Бенни затащил ее внутрь и бросился к покрытой клеенкой лежанке.
– Быстрее, Нэнси! Я уже не могу…
Нэнси заставила себя собраться. Она слишком долго, целых четыре проклятых месяца, к этому шла, чтобы позволять себе раскисать сейчас. По возможности твердым шагом подошла к лежанке, ударила Бенни по щеке и, раздраженно покрикивая на подвывающего санитара, начала пристегивать его ремнями.
– Боже! Я сейчас кончу! – простонал Бенни. – Поторопись, гадина!
Нэнси сдернула с крючка и налепила ему на виски электроды, прижала их неширокой, в три пальца, резиновой полосой, установила нужную плотность обхвата, повернула рубильник, сорвала с себя светло‑серый больничный халат – единственное, что на ней было все это время, и забралась на изнемогающего от вожделения Бенни. Таковы были правила игры. Бенни испытывал оргазм только здесь, только так и, как он утверждал, только с ней.
– Давай! – азартно вскрикнул Бенни. – Ну?!
Нэнси усмехнулась, туго скрутила рукав халата и, сунув в рот Бенни зажим, рванула его на себя. Втиснула в рот любовнику столько дюймов рукава, сколько сумела, и спрыгнула на холодный кафельный пол. Сорвала с его пояса связку ключей и наклонилась к возмущенно завывающему Бенни.
– Полежи здесь, дорогой, а мне нужно отлучиться.

* * * 

Нэнси действовала строго по плану. Первым делом, как была, нагишом, стараясь не громыхать связкой ключей, она прошла в комнату медперсонала и проверила все до единого шкафчики. Подобрала себе джинсы, удобные спортивные тапочки и веселенькую блузку и, пошарив по карманам, наскребла около семидесяти баксов наличными.
– Неплохо, – пробормотала она.
Затем, стараясь не стучать подошвами, Нэнси прокралась к сетчатому ограждению автостоянки персонала и, орудуя прихваченным в процедурном корпусе зажимом, кое‑как разорвала несколько стальных нитей. Растянула разрыв, насколько смогла, и протиснулась на автостоянку.
Сегодняшний выбор оказался довольно небогатым, но она, нисколько не колеблясь, решила взять серо‑голубой «Форд» заступившего сегодня на дежурство практиканта Билли – точь‑в‑точь такой, какой был у нее. Торопливо, едва не вырвав замок с мясом, вскрыла дверцу и ящерицей нырнула внутрь.
Обшарила панель и удовлетворенно вздохнула – один в один как у нее. Вырвала провода зажигания и, коснувшись ногой сцепления, соединила их вместе.

***

Доктору Левадовски позвонили уже под утро, и звонил лично главврач.
– Боже, который час? – простонал доктор. – Что, вообще, случилось?
– Твоя любимая пациентка сбежала, – холодно известил его главврач.
– Нэнси?! – подскочил в кровати Левадовски. – Но как?!
– Прорвалась через пост на машине Билли. Помнишь такого практиканта?
– Откуда у нее машина? – оторопел Левадовски и тут же понял, что это уже неважно. – Вы Маньяни сообщили?
– Это твой патрон, Скотти, а не мой, – зло усмехнулся главврач. – Я кому надо сообщу, а уж с Висенте и прочим дерьмом ты сам разбирайся.
Левадовски прикусил губу. Он уже представлял, что может начаться, если позволить ей уйти. Не говоря уже о статье. Он стремительно нажал рычаги, отрезая себя от разговора с уже не нужным главврачом, и начал набирать номер дежурного по муниципалитету.
– Дежурный лейтенант Шеридан, – отозвалась трубка.
– Это Левадовски! – выдохнул доктор. – Мне нужен мистер Маньяни.
– А что случилось? – искренне удивился офицер.
– У меня пациентка сбежала.
– Господи! – выдохнул офицер. – Нэнси, что ли?!
– Не твое дело, сопляк! – заорал уже теряющий рассудок от этой глупости Левадовски. – Немедленно сообщи Висенте!
В трубке наступило долгое молчание, а потом офицер весело хмыкнул и тихо, демонстративно сдержанно произнес:
– Ваше сообщение записано в журнал сообщений. Если вы хотите личных переговоров с мистером Маньяни, вам следует позвонить ему в девять утра.
В трубке пошли гудки, и Левадовски машинально глянул на часы. Они показывали 4.30. Это был конец, и уж кто‑кто, а он, ее лечащий врач, знал, что Нэнси теперь не удержать.

***

Салли бегал из штата в штат четыре месяца, а однажды ночью, когда пространство, сначала угрожающе сгустившись над ним, вдруг отпрянуло и потянулось прочь, словно горячая жевательная резинка, он понял, что время пришло. И уже через пару часов он купил на ближайшей свалке белый, дребезжащий от времени и испытаний автофургон, вывел его на трассу и отправился строго на юг.
Он ехал и ехал, по‑хозяйски посматривая на города и поселки, фермы и старые брошенные заводы, голосующих возле мотелей шлюх и полицейские посты. Он знал, что бы ни случилось, она ждет его там, дома, в городе избранных – новом Иерусалиме.
Да, окружающие его люди, вечно спешащие согрешить еще разок – перед тем ли, как отправиться на работу, перед тем ли, как заснуть, – понятия не имели, что именно там, на юге, в маленьком, затерянном среди желтой техасской пустыни городке начнется новая история богоизбранного американского народа. И творить ее будет Он Сам, и вовсе не потому, что на Него снова снизошел господь, нет. Ибо невозможно снизойти на Самого Себя. Ибо Салли и был господом. Только теперь он это знал.

***

У Нэнси было готово все. Нет, нигде еще не было спрятано новой подменной одежды, как нигде ее не ждали ни новые документы, ни надежное убежище. Но она столько раз прокручивала в гудящей от медикаментов голове то, что сделает; столько самых невероятных вариантов просчитывала, что теперь все шло как по маслу.
Впрочем, кое‑что у нее все‑таки было – восемьдесят тысяч американских долларов, так и не затребованных ни судом, ни Висенте Маньяни. И вот этого должно было хватить на все: и на одежду, и на документы, и на убежище.
Но, разумеется, вовсе не это было ее главной целью. Однажды лишившись всех, за кого можно было бояться, и пережив такой ужас, о каком даже не подозревали те, кто ее туда упек, теперь она была свободна – от всего, и сильна – как никто из них.
Да, Нэнси была совершенно уверена в том, что когда‑нибудь ее снова возьмут, но перед этим… перед этим она заставит их испытать весь страх, на какой способен каждый из них! Она доведет их до той самой границы, за которой исчезает все, кроме вселенского, поистине космических размеров ужаса. Потому что только тогда, повстречав его лицом к лицу, они перестанут бояться и станут людьми.
Она прибавила газу, лихо обогнала дребезжащий на кочке старый белый автофургон, по инерции промчалась еще пару миль, как вдруг внутри что‑то словно щелкнуло, и она сбросила газ и аккуратно прижала машину к обочине. Она хотела начать прямо сейчас.
Нэнси развернула к себе зеркальце заднего вида, подкрасила губы, сунула украденную у неведомой медсестры помаду в украденную у нее же сумочку, достала из бардачка дорожный нож, немного взъерошила плохо промытые волосы и удовлетворенно цокнула языком. Даже такая, с коричневыми мешками под глазами и коротко, до мяса обрезанными ногтями, она была хороша.
А он, первый призванный познать всю сладость Вселенского бесстрашия, ее мужчина уже остановил свой белый автофургон прямо за украденным ею «Фордом» и вразвалочку приближался к водительской двери.

Эпилог

Оба крепко обнявшихся трупа нашла дорожная полиция, и первое, что пришло в голову патрульным, когда они увидели лежащую неподалеку новенькую Библию, – «Библейский потрошитель» вернулся! Вот только теперь он искромсал сразу двоих грешников: бежавшую из психиатрической клиники и одержимую мужскими гениталиями пациентку и на свою беду поддавшегося ее болезненному обаянию белого безработного.
Встревоженные копы сняли отпечатки с обеих машин и брошенных неподалеку предполагаемых орудий убийств и подтвердили свои худшие опасения: отпечатки «потрошителя» были повсюду!
Полицейские мгновенно оцепили район и подняли на ноги всех, кого смогли, – по всей территории штата. И лишь спустя сутки, когда эксперты по совету бывшего начальника местной полиции сняли отпечатки и с умершего от потери крови мужчины, стало ясно, что это и есть – «Библейский потрошитель».
Вот тогда все обстоятельства недавнего судебного процесса и всплыли в печати второй раз. Журналисты в голос констатировали: теперь так и не доказанная толком на суде связь Нэнси Дженкинс и «потрошителя» – налицо. К сожалению, лечащий врач обоих – доктор Левадовски бежал за пределы штата через час после исчезновения своей пациентки. А потому ни что свело их вместе, ни что заставило сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть, так и осталось тайной.
Впрочем, общественность сделала свой вывод: во всем виновно падение нравов. То самое падение нравов, из‑за которого дети не слушают родителей и норовят все сделать по‑своему, молодежь бредит лишь сексом и развлечениями, а зрелые люди вдруг начинают подумывать, что с Россией можно договориться по‑хорошему.
И что с этим делать, знает разве что господь.